Фраза прозвучала резко, почти буднично, словно речь шла не о живом человеке, а о вещи, которую можно передвинуть, выбросить или заменить без лишних раздумий.
— Если вздумаешь со мной спорить, мой сын тебя выгонит, — сказала она холодно, уверенно, с тем самым выражением лица, которое появляется у людей, давно решивших, что власть принадлежит им по праву.
Эдит стояла посреди кухни, не снимая пальто, будто подчёркивая, что это пространство ей не принадлежит, но распоряжается здесь всё равно она. Бордовый свитер, аккуратно уложенные волосы, взгляд, в котором не было ни тепла, ни сомнения. Только привычка приказывать.
Солен в этот момент жарила мясо. Масло тихо шипело на сковороде, запах ужина наполнял кухню, создавая иллюзию уюта, который давно существовал лишь формально. Она повернулась медленно, без резких движений, словно боялась расплескать не масло, а собственное терпение.
— Солен, — продолжила Эдит, садясь за стол и скрещивая руки, — завтра испечёшь пирог с луком-пореем. Я давно не ела нормальной еды. Не этих твоих… фантазий.
В этих словах было всё: презрение к её вкусам, обесценивание её стараний, привычка считать чужой труд само собой разумеющимся. Солен вдохнула глубже, стараясь удержать голос ровным.
— У меня аллергия на лук-порей, Эдит, — сказала она спокойно. — Ты это знаешь. Я не могу его готовить.
На секунду воцарилась тишина, но она была обманчивой, как затишье перед бурей.
— Что значит «не можешь»? — голос свекрови стал громче, жёстче. — Я тебя прошу по-хорошему. В моё время невестки знали своё место и не спорили со старшими.
Солен выключила плиту и отодвинула сковороду. Этот жест был не демонстративным, а уставшим, словно она слишком долго несла на себе груз, который давно превышал её силы.
— Это не про уважение, — ответила она. — Это про здоровье. Я не собираюсь рисковать из-за пирога. Если тебе так хочется, приготовь его сама.
Эдит вскочила, словно её ударили.
— Я? — воскликнула она. — Я тебе не прислуга. Готовить — твоя обязанность. Ты живёшь в доме моего сына, значит должна…
— Я живу в своей квартире, — перебила Солен, и сама удивилась, насколько твёрдо прозвучал её голос. — И я каждый день готовлю, убираю, стираю. Но есть вещи, которые я делать не буду.
Эдит подошла ближе, почти вплотную, её взгляд стал узким, колючим.
— Не будешь или не хочешь? — прошипела она. — Думаешь, что раз мой сын женился на тебе, ты можешь мной командовать? Посмотрим, что он скажет.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок. Оливье вернулся. Эдит мгновенно изменилась, словно надела маску. Плечи поникли, голос стал жалобным.
— Оливье, слава богу, ты дома, — сказала она, бросаясь к нему. — Твоя жена совершенно распоясалась. Я попросила её приготовить пирог, а она нагрубила мне.
Оливье устало снял куртку, бросил взгляд на Солен, в котором не было ни интереса, ни желания разобраться.
— Что опять случилось? — спросил он. — Почему ты не можешь просто сделать, как мама просит?
— У меня аллергия, — тихо сказала Солен. — Я объясняла.
— Да ладно тебе, — отмахнулся он. — Какая аллергия. Мама, не переживай. Солен всё сделает.
В этот момент она почувствовала, как что-то внутри неё ломается окончательно. Не со звуком, не резко, а медленно, болезненно, как кость, которую долго гнули.
— Нет, — сказала она после паузы. — Я этого делать не буду.
Она сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок и вышла из кухни. За спиной остались их голоса, спокойные, привычные, будто ничего не произошло, будто она не ушла, а просто перестала существовать.
Ночь прошла без сна. Утром Солен встала раньше всех. В доме было тихо, только Оливье сидел на кухне с телефоном и чашкой кофе.
— Нам нужно поговорить, — сказала она, садясь напротив.
Он посмотрел раздражённо.
— Что ещё?
— Твоя мать, — начала Солен. — Я больше не могу так жить. Постоянные упрёки, приказы, унижения. Это наш дом. Или хотя бы должен быть им.
— Мама ведёт себя нормально, — ответил он. — Ты просто слишком остро реагируешь.
— Это не реакция, — голос Солен дрогнул. — Это предел. Может, ей стоит жить отдельно. Мы можем помочь с арендой.
Он резко поставил чашку.
— Ты хочешь выгнать мою мать?
— Я хочу сохранить себя, — сказала она почти шёпотом.
— Разговор окончен, — бросил он, надевая куртку. — Мама остаётся.
Когда дверь захлопнулась, Солен долго стояла на кухне, глядя в пустоту. Потом медленно вымыла чашку, словно пытаясь смыть с себя чувство чужой жизни.
Через полчаса появилась Эдит, безупречная, собранная.
— Ну что, — сказала она с холодной улыбкой. — Я же говорила. Ты здесь временная.
Солен подняла на неё глаза, и в этом взгляде было больше боли, чем слёз, и больше решимости, чем слов. Она налила себе чай, медленно, аккуратно, словно каждый жест был прощанием с прежней собой.
И именно в этот момент она поняла, что конец этой истории будет совсем не таким, каким его представляла Эдит.
