Мама, мне нужно с тобой поговорить.
Леа произнесла это тихо, почти осторожно, словно проверяя, не треснет ли воздух от этих слов. Одиль стояла у гладильной доски, водя утюгом по белой рубашке, и делала вид, что полностью поглощена складками ткани, хотя на самом деле давно чувствовала: этот разговор неизбежен.
— Ты опять ходишь кругами, — отозвалась она, не поднимая головы. — Садись и говори.
— Может, ты сначала присядешь? — попросила Леа и подошла ближе, обняв мать за плечи.
Одиль отложила утюг. Взгляд её стал внимательным и настороженным. Она слишком хорошо знала эту интонацию, эту неуверенную мягкость взрослой дочери, которая ещё вчера была ребёнком, а сегодня приносит в дом решения, способные изменить всё.
— Я слушаю.
Леа глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду.
— Я выхожу замуж.
Тишина, повисшая между ними, была плотной, почти ощутимой. Одиль не сразу нашла слова, потому что в голове мгновенно вспыхнули десятки мыслей, страхов, воспоминаний, сожалений, которых она годами старалась не касаться.
— Замуж… — повторила она медленно. — За Томаса? Вы же ещё такие молодые. Вам всего двадцать. Ты учишься, у тебя вся жизнь впереди.
— Почему ты сразу про Томаса? — Леа нахмурилась. — Мы давно расстались. Я выхожу замуж за Клемана.
Это имя прозвучало для Одиль неожиданно, почти чуждо.
— Клеман? — переспросила она. — И как давно вы вместе?
— Почти три месяца. Он закончил учёбу, нашёл работу. Он хороший, мама. Очень хороший. Я знаю, что ты скажешь: рано, вы почти не знакомы. Но ты сама всегда говорила, что человека невозможно узнать до конца, даже прожив с ним жизнь.
— Я говорила, что жить рядом — это испытание, — тихо ответила Одиль.
Леа отвела взгляд, тяжело вздохнув.
— Вот именно. Мы хотим попробовать.
— А твоя учёба? — голос матери стал строже. — У тебя ещё два года. А если дети?
— Мы не будем спешить. Я люблю его, — произнесла Леа почти шёпотом, будто боялась, что эти слова разрушатся, если сказать их громче.
Одиль сжала губы. Слово «люблю» всегда звучало для неё как сигнал тревоги, потому что она слишком хорошо помнила, сколько боли может скрываться за ним.
— Когда ты собиралась мне его представить?
— Он скоро придёт, — Леа посмотрела на часы.
— Ты хочешь сказать, что он уже в пути, а я узнаю об этом сейчас? — возмутилась Одиль. — У меня даже еды нет. Чем мы его будем угощать?
— Он принесёт торт и цветы. Как всегда. Мы просто попьём чаю.
Звонок в дверь разрезал разговор, не оставив места для новых возражений.
— Это он! — радостно воскликнула Леа и бросилась к двери.
Через минуту в гостиной появился высокий молодой человек с уверенной осанкой и открытой улыбкой. Он протянул Одиль букет, словно заранее знал, что этот жест важен.
— Для вас.
— Спасибо, — ответила она, внимательно разглядывая его лицо, стараясь прочитать в нём хоть что-то, что могло бы выдать будущее.
Разговор за чаем был вежливым, спокойным, почти образцовым. Клеман отвечал на вопросы уверенно, говорил о работе, о планах, о том, что не хочет торопиться и рассчитывает только на себя.
— Я хочу сначала встать на ноги, — сказал он. — Не люблю жить в долг.
Эти слова заставили Одиль удивлённо поднять брови. В нём не было ни дерзости, ни легкомыслия, которых она так боялась. Но именно это пугало ещё сильнее: всё выглядело слишком правильно.
Когда молодые ушли, Одиль осталась одна на кухне, среди немытой посуды и запаха чая. В памяти всплыло её собственное прошлое — университет, свадьба на третьем курсе, слёзы матери, которые она тогда сочла пустыми страхами.
Она тоже любила. И тоже была уверена, что всё выдержит.
Четыре года спустя любовь закончилась, оставив после себя только усталость и чувство вины за то, что не послушала.
Поздно вечером Леа вернулась домой. Одиль ждала её, сидя в темноте.
— Ты могла предупредить, что задержишься, — сказала она, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Я была с Клеманом. Со мной всё в порядке.
— Я волнуюсь, когда тебя нет рядом.
Леа подошла и обняла мать.
— С ним я чувствую себя в безопасности. Скажи честно… он тебе понравился?
Одиль закрыла глаза, прижимая дочь к себе.
— Он… достойный. Но, дочка, иногда самое страшное — это не плохой человек рядом, а слишком ранний выбор. Я боюсь не за тебя сейчас. Я боюсь за то, что будет потом.
Она поняла в этот момент простую и горькую истину: мать не может прожить жизнь за ребёнка, но может остаться рядом, когда мечты начнут трескаться, и помочь собрать из осколков что-то более крепкое.
И, возможно, именно в этом и заключается настоящая любовь — не удерживать, не запрещать, а тихо идти рядом, даже когда сердце разрывается от страха.
