Решение вернуться раньше пришло внезапно, без особого плана, как импульс, рождённый усталостью и тихой тоской, которая накопилась за эти несколько дней у матери, где воздух был пропитан лекарствами, горячим бульоном и бесконечным страхом за стареющее тело, цепляющееся за жизнь. Маргарита смотрела в окно поезда и ловила собственное отражение, в котором видела не женщину, а годы, сложенные в морщины, седину у висков и взгляд, привыкший заботиться обо всех, кроме себя.
Мама ещё утром держала её за руку, просила остаться хотя бы на день, говорила, что температура только начала спадать, что одной ночью больше ничего не изменится, но Маргарита упрямо улыбалась и отвечала, что дома её ждёт муж, что Сергей один, что он наверняка снова ест сухари и пьёт пустой чай, потому что без неё в холодильнике всегда образуется какая-то странная пустота. Мама вздыхала, качала головой и говорила, что дочка слишком много думает о других, но Маргарита знала, что по-другому просто не умеет.
Сергей звонил каждый вечер, голос у него был ровный, но какой-то глухой, будто он говорил из другой комнаты или из другой жизни, спрашивал, как мама, жаловался на пустой дом, говорил, что скучает, и это слово всё ещё отзывалось в ней тёплой привычной радостью, потому что за тридцать три года брака оно стало чем-то вроде доказательства, что всё это было не зря.
В поезде напротив сидела женщина с книжкой в яркой обложке, щёлкала семечки и смеялась, рассказывая кому-то по телефону, что едет к любовнику, а мужу сказала, будто ночует у подруги, и Маргарита тогда отвернулась к окну, чувствуя неловкость и странное раздражение, словно чужая откровенность задела что-то внутри, о чём она предпочитала не думать.
Телефон завибрировал почти сразу после этого.
— Как дела? Когда ты приедешь? — написал Сергей.
Маргарита посмотрела на часы, прикинула дорогу и вдруг поймала себя на том, что хочет сделать сюрприз, просто так, без причины, как раньше, когда дети были маленькими, а жизнь казалась длинной и надёжной.
— Завтра утром. Скучаю, — ответила она, хотя знала, что будет дома уже вечером.
Он тут же отправил сердечко, и Маргарита улыбнулась, ощущая, как привычная теплая волна накрывает сердце.
Она вспоминала маму, хрущёвку, в которой выросла, отца, которого не стало, свою жизнь, которая словно растворилась в заботах, сначала о родителях, потом о муже, о детях, о доме, где всегда должно было быть чисто, тепло и спокойно. Работа в библиотеке осталась где-то в другой эпохе, ещё до того, как родился сын, потом дочь, а потом Сергей сказал, что работать ей больше не нужно, что он всё обеспечит, а она пусть занимается домом, и Маргарита тогда не спорила, потому что это казалось правильным, логичным и даже счастливым.
Автобус качался по знакомым улицам, и она представляла, как Сергей удивится, как обрадуется, как она поставит сумки, обнимет его, приготовит ужин, и в этом простом сценарии было столько покоя, что хотелось верить, будто ничего другого в мире просто не существует.
В магазине она набрала полные пакеты, не думая о тяжести, взяла мясо, овощи, зелень, любимый торт, который Сергей покупал ей по праздникам, и кассирша улыбнулась, спросив, к какому поводу такая щедрость, а Маргарита ответила, что просто возвращается домой, где её ждут.
Ключи в сумке искались слишком долго, лифт ехал слишком медленно, а в квартире горел свет, хотя было уже поздно, и это удивило её лишь на секунду, прежде чем она крикнула, что приехала, ожидая услышать знакомые шаги или сонный голос.
Ответом была тишина.
Она сняла пальто, поставила сумки и пошла вглубь квартиры, где у порога увидела чужие туфли, аккуратно поставленные, лаковые, на каблуке, явно не её и не дочери, и сердце вдруг сжалось так резко, будто кто-то резко перекрыл воздух.
— Серёжа? — позвала она тише, чувствуя, как внутри поднимается холод.
Из кухни донёсся смех, лёгкий, женский, чужой, и в этот момент всё внутри неё словно оторвалось от привычной реальности, потому что этот смех не мог принадлежать её дочери, не мог быть случайным, не мог быть ничем, кроме того, чем он оказался.
— Марго завтра только приедет, — сказал Сергей спокойно, уверенно, будто обсуждал погоду. — У нас ещё есть время.
Маргарита прислонилась к стене, ощущая, как ноги становятся ватными, а сердце бьётся где-то в горле.
Она подошла к кухне почти бесшумно, заглянула в приоткрытую дверь и увидела мужа, своего Сергея, с которым прожила большую часть жизни, в растянутой домашней футболке, с довольным лицом и взъерошенными волосами, а напротив него сидела молодая женщина, слишком молодая для его возраста, в её халате, с лёгкой улыбкой и уверенностью человека, который чувствует себя на чужой территории как дома.
На столе стоял кофе, торт, конфеты, и Сергей держал её за руку, наклоняясь ближе.
— Ирочка, ты даже не представляешь, как с тобой легко, — сказал он тихо.
— А жена? — кокетливо спросила женщина, склонив голову. — Ты же говорил, что любишь её.
— Люблю, — ответил он без тени сомнения. — Но это другое. С тобой я чувствую себя живым.
Эти слова упали внутрь Маргариты тяжёлым грузом, словно перечеркнув всё, что было до этого, все годы, заботы, ночи у детских кроватей, больницы, похороны, праздники, будни, всё то, что она считала жизнью.
Она не стала кричать, не стала устраивать сцену, не стала требовать объяснений, потому что в тот момент поняла, что внутри неё что-то окончательно сломалось и восстановлению не подлежит.
Она тихо сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф, вышла из квартиры и спустилась по лестнице, держась за перила, словно за единственную опору в мире, который вдруг стал чужим.
На улице моросил мелкий дождь, и Маргарита шла без цели, мимо домов, где прошла её жизнь, мимо парка, где она гуляла с детьми, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни боли в ногах, потому что вся боль теперь была внутри, тяжёлая, глухая, бесконечная.
Сумки остались в прихожей, торт стоял на столе, а она шла и знала, что больше никогда не вернётся в этот дом так, как раньше, потому что завтра утром он будет ждать, а она уже не приедет, и это «никогда» вдруг стало самым точным словом в её жизни.
