Десять лет моей жизни прошли под ровный, изматывающий шум чужого презрения, аккуратно завернутого в улыбки, тосты и якобы добрые пожелания, за которыми всегда скрывалось одно и то же — напоминание о том, что я здесь лишняя, временная, терпимая, но никогда не равная.
Я стирала их рубашки, гладила их скатерти, готовила для их праздников так, будто от этого зависело мое право сидеть с ними за одним столом, и при этом каждый мой жест, каждый взгляд, каждая пауза в разговоре рассматривались как повод усмехнуться, уколоть, напомнить мне мое место, которое они для меня определили задолго до того, как я сама поняла, что медленно растворяюсь в этом доме.
В день десятой годовщины нашей свадьбы я проснулась с ощущением тяжести, будто внутри меня лежал камень, который я носила слишком долго, и он уже начал давить не только на сердце, но и на дыхание, заставляя делать вдохи осторожно, почти виновато.
Праздничный стол был накрыт с привычной показной щедростью, шампанское искрилось, улыбки были натянуты до боли в скулах, и я знала, что сегодня все будет как всегда, только чуть громче, чуть язвительнее, потому что круглая дата, потому что есть повод сказать больше, чем обычно.
— Ну что ж, — торжественно произнесла Тамара, моя свекровь, поднимая бокал так, будто выступала перед залом, — поздравляю вас с десятой годовщиной свадьбы. Десять лет — это серьезно, это выдержка, это характер.
Она повернулась к моему мужу, и ее голос сразу стал мягче, теплее, словно она говорила не с человеком, а с драгоценностью.
— Эдуард, ты у нас настоящий мужчина, сильный, умный, надежный, я всегда знала, что ты далеко пойдешь.
Затем ее взгляд скользнул ко мне, задержался ровно настолько, чтобы я успела почувствовать, как внутри все сжимается, и улыбка снова стала другой, липкой, снисходительной.
— А тебе, дорогая, — продолжила она, — я желаю терпения. С нашим темпераментом без него никак, правда ведь.
За столом раздались смешки, легкие, почти невинные, и именно в этом была вся их сила, потому что никто формально не сказал ничего плохого, но каждый прекрасно понял, о чем речь.
Под столом я сжала пальцы так, что ногти впились в кожу, и боль на мгновение отвлекла меня от знакомого чувства унижения, которое я научилась глотать, как лекарство без воды.
— Мама, — спокойно, но твердо сказал Эдуард, накрывая мою руку своей, — мы оба замечательные, не нужно никого выделять.
— Конечно, конечно, — отмахнулась Амели, его сестра, медленно вращая бокал в пальцах, — мы же все здесь семья. Просто Солен у нас настоящая героиня. Дом, кухня, этот ужин на двадцать человек, и, разумеется, ее маленькое хобби с куклами.
Слово «хобби» она произнесла так, будто речь шла о чем-то стыдном, почти смешном, и я почувствовала, как внутри снова поднимается волна, которую я годами училась сдерживать.
Мои куклы были не просто тканью и нитками, они были ночами без сна, дрожащими руками, попытками поверить, что я все-таки могу быть кем-то большим, чем удобной женой, но для них это всегда оставалось забавой, пустяком, чем-то, что не заслуживает уважения.
— Кстати, — продолжила Амели, — раз уж мы заговорили о твоем увлечении, моя Камиль устраивает благотворительную ярмарку для школы. Мы ведь должны помогать детям, правда. Ты могла бы сделать для нас штук пятьдесят своих зайчиков. Это же не проблема для человека, который целыми днями сидит дома.
Я медленно подняла на нее глаза, и в этот момент мне показалось, что воздух в комнате стал плотным, тяжелым, как перед грозой.
— Амели, — вмешался Эдуард, и в его голосе впервые за вечер прозвучало раздражение, — это невозможно. У Солен заказы расписаны на два месяца вперед, она почти не спит.
— Заказы? — удивленно переспросила Тамара, резко ставя бокал на стол. — Какие еще заказы. Кто вообще покупает эти безделушки. Солен сидит дома, она не работает, она просто убивает время.
Эти слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как что-то внутри меня начинает трескаться, потому что я слышала их слишком много раз, чтобы они перестали ранить.
— Я бы хотела помочь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — но пятьдесят изделий — это физически невозможно.
— Невозможно? — фыркнула Амели. — Ты же ничего не делаешь, кроме готовки и стирки. Это ради семьи, ради нашего имени. Пусть все увидят, что жена моего брата хоть на что-то годится.
Я посмотрела на Эдуарда и увидела, как он сжимает челюсти, как в его взгляде борются гнев и привычка не доводить дело до скандала, и я знала, что дальше будет очередная сцена, после которой все сделают вид, что ничего не произошло.
И именно в этот момент я поняла, что больше не могу.
— Знаешь, Амели, — сказала я неожиданно для самой себя, — ты права.
За столом стало тихо, даже бокалы перестали звенеть, и все взгляды обратились ко мне.
— Я действительно трачу деньги твоего брата, — продолжила я, чувствуя странное спокойствие, — каждый месяц, когда оплачиваю аренду его офиса.
Смех Амели прозвучал слишком громко, слишком резко.
— Солен, тебе не кажется, что ты перегрелась на кухне. Какой офис. Эдуард прекрасно зарабатывает.
— Полгода назад, — сказала я, не отводя взгляда, — его партнер ушел, крупный контракт сорвался, и чтобы не потерять бизнес, ему понадобились деньги. Мои деньги.
Тамара побледнела так быстро, будто из нее выкачали кровь.
— Эдуард, — прошипела она, — это правда.
Он взял меня за руку, и в этом жесте было больше поддержки, чем за все предыдущие годы.
— Да, мама, — сказал он, — без Солен я бы обанкротился.
Лицо Тамары исказилось, и я увидела в ее глазах не заботу, а ярость человека, у которого отняли удобную картину мира.
— Значит, ты пользовалась им, — резко сказала она, — делала моего сына зависимым от себя.
— Я работала, — ответила я, и мой голос больше не дрожал. — Я спасала его дело, потому что люблю его.
Я рассказала о заказах, о людях, которые находили мои работы, о ночах без сна, и каждое слово ложилось между нами тяжелым грузом, от которого нельзя было отвернуться.
— Деньги вскружили тебе голову, — бросила Амели, — ты слишком много о себе возомнила.
— Я просто устанавливаю границы, — сказала я, и в этот момент почувствовала, как внутри появляется что-то новое, похожее на силу.
Тамара вскочила, и я сразу поняла, куда она направляется.
На комоде в гостиной стояла коробка с моими лучшими работами, и когда она сорвала крышку, внутри меня что-то оборвалось.
— Вот они, твои сокровища, — сказала она с презрением.
В этот момент десять лет тишины исчезли, и вместе с ними ушел страх.
Я больше не была той женщиной, которая молчит, чтобы сохранить покой, потому что иногда правда, сказанная вслух, разрушает все, что держалось только на чужом унижении.
