В тот вечер воздух был тяжёлым и липким, словно город сам знал, что сегодня будет сказано нечто, после чего уже невозможно вернуться назад. Эмили сидела на старом деревянном крыльце, чувствуя, как под ладонями дрожит столешница, и никак не могла понять, откуда берётся это внутреннее напряжение, будто сердце заранее готовилось к удару, о котором разум ещё не догадывался. Рядом устроилась Шарлотта, её единственная подруга, та, кому можно было сказать почти всё, но даже ей Эмили долго не решалась открыть то, что рвалось наружу.
— Лотти, я больше не могу делать вид, что всё нормально, — голос Эмили сорвался ещё до того, как она закончила фразу, и в этой недосказанности было больше боли, чем в любом признании.
Шарлотта внимательно посмотрела на неё, отставив стакан с лимонадом, и в её взгляде появилось беспокойство, то самое, которое возникает, когда понимаешь, что разговор сейчас свернёт туда, откуда уже не выйти прежней.
— Что случилось? — спросила она тихо, словно боялась спугнуть правду.
Эмили сжала край скатерти, будто ткань могла удержать её от окончательного падения.
— Том стал другим, — выдохнула она. — Он постоянно уходит из комнаты, когда звонит телефон, исчезает ночами, говорит, что остаётся у матери, потому что та плохо себя чувствует, а у меня внутри всё сжимается, будто я живу рядом с человеком, которого на самом деле не знаю.
— Ты уверена, что это не просто усталость или работа? — осторожно спросила Шарлотта, хотя интонация выдавала: она уже догадывалась, к чему всё идёт.
— Я пыталась так думать, — Эмили усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли юмора. — Я уговаривала себя, что это мои страхи, что я накручиваю, что у меня богатое воображение, но на прошлой неделе произошло кое-что, после чего я больше не могу закрывать глаза.
Она замолчала, собираясь с силами, и Шарлотта не торопила её, понимая, что некоторые слова нужно выносить изнутри, как что-то болезненное и опасное.
— Мы ехали вместе в машине, — наконец продолжила Эмили. — И вдруг звонит его мама. Он включает громкую связь, и она начинает кричать, что не видела его уже месяц, что он ей даже не звонил. А потом она спросила, как там Лиззи.
— Лиззи? — переспросила Шарлотта.
— Да, — кивнула Эмили, чувствуя, как внутри поднимается волна унижения. — Я спросила, кто это, а Том сказал, что она иногда путает имена, что возраст, что болезнь, что не стоит обращать внимания. Но она звучала абсолютно вменяемо, понимаешь? И я почувствовала, что мне врут, спокойно, привычно, без тени сомнений.
Шарлотта нахмурилась, и в этом молчаливом жесте было больше поддержки, чем в любых словах.
Том вернулся тем вечером поздно, как будто ничего не произошло, словно её тревога не имела права на существование. Он обнял Эмили, спросил, что у них на ужин, пошутил про работу и усталость, и в какой-то момент она поймала себя на том, что смотрит на него, как на незнакомца, пытаясь найти в чертах лица хоть какую-то зацепку, объясняющую его двойственность.
— Ты совсем не бываешь дома, — сказала она тогда, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Мне иногда кажется, что я живу одна.
— Я просто много работаю, — отмахнулся он, не глядя ей в глаза. — Всё ради нас.
Слова были правильными, но между ними не было тепла, и это ощущение пустоты росло день ото дня.
Через неделю они пошли гулять к реке с Максом, их собакой, которая больше тянулась к Эмили, словно чувствовала её одиночество. Том раздражённо бросал палку, бурчал себе под нос, а потом снова зазвонил телефон, и он, как всегда, отошёл в сторону.
— Иди вперёд, я догоню, — сказал он, даже не обернувшись.
Эмили шла долго, слишком долго, а когда вернулась домой, его машины уже не было. Телефон снова оказался выключен. В груди стало тесно, будто кто-то сжал сердце рукой.
Шарлотта пришла почти сразу, как только услышала её голос.
— Мне кажется, он изменяет, — сказала Эмили, не поднимая глаз. — Или живёт какой-то другой жизнью, в которую я не вхожу.
— Ты должна спросить его прямо, — ответила Шарлотта, хотя в её тоне звучала тревога за подругу, которую вот-вот раздавит правда.
Том вернулся под утро, тихо, осторожно, уверенный, что она спит. Но Эмили не сомкнула глаз ни на минуту.
— Где ты был? — спросила она, когда он лёг рядом. — У тебя есть другая?
Он рассмеялся, громко, почти истерично, и этот смех оказался болезненнее любого признания.
— Ты с ума сошла, — сказал он. — Мне больше никто не нужен.
Но в этот момент Эмили вдруг поняла, что не знает о нём почти ничего. Где он работает, кто его друзья, как выглядит его жизнь за пределами их дома. Она знала лишь то, что он умеет исчезать.
Когда Том уснул, она взяла ноутбук и начала искать. И нашла женщину с его фамилией. Элизабет. Замужем за Томасом. Без сомнений, без намёков.
Сообщение было коротким.
«Это ваш муж?»
Ответ пришёл мгновенно.
«Да. Он сказал, что помогает другу. Что-то случилось?»
В этот момент внутри что-то оборвалось, и вместе с этим пришло странное, холодное спокойствие.
«С ним всё в порядке, — написала Эмили. — Он спит. Скоро вернётся домой».
Утром она разбудила Тома, глядя на него так, словно видела впервые.
— Собирай вещи, — сказала она ровно. — Уходи.
Он пытался говорить, оправдываться, но слова больше не имели значения. Эмили закрыла дверь и осталась одна в доме, где каждая вещь напоминала о лжи, но вместе с болью пришло ощущение освобождения, будто впервые за долгое время она дышала сама.
Её сердце было разбито, но правда, какой бы жестокой она ни была, больше не пряталась в тени. И в этом было начало новой жизни, без двойных ролей и чужих имён.
