Телефон снова завибрировал на столе, и этот звук показался Кате не просто назойливым, а почти физически болезненным, словно кто-то осторожно, но настойчиво надавливал на старую, давно не заживающую рану, в которую за последние годы слишком часто тыкали пальцем, проверяя, ещё болит или уже можно давить сильнее. Она смотрела на экран и заранее знала, кто там, потому что такие звонки никогда не бывали случайными, они всегда приходили вовремя — именно тогда, когда у неё заканчивались силы и терпение.
Она всё-таки ответила, и слова матери хлынули привычным потоком, в котором не было пауз для ответа, словно Катя должна была просто слушать, соглашаться и снова делать то, что от неё ждут, потому что так было всегда и так, по мнению матери, должно было оставаться.
Мать говорила о том, что Наташе тяжело, что беременность — это не шутка, что старая шуба уже неприлична, что люди смотрят, что муж у Наташи сейчас переживает непростой период, что ипотека, кредиты, расходы, а у Кати ведь всё хорошо, у неё стабильность, муж работает, они не бедствуют, и если уж кто-то и должен помочь, то именно она, потому что семья — это обязанность, а не выбор.
Катя слушала, и в какой-то момент внутри неё что-то окончательно надломилось, словно хрупкая перегородка, которая долго держала напор воды, треснула сразу по всей длине, выпуская наружу всё, что копилось годами.
Она заговорила не сразу, сначала глубоко вдохнула, потому что понимала: если сейчас не скажет всё целиком, если снова проглотит обиду и усталость, то потом может уже не выдержать никогда.
Она сказала, что больше не может быть единственным решением всех чужих проблем, что её жизнь давно перестала принадлежать ей самой, что каждую их с Сергеем цель, каждую попытку отложить деньги, каждый план приходилось откладывать или отменять из-за бесконечных просьб, которые давно перестали быть просьбами и превратились в требования, поданные под соусом родственных чувств и вечного долга.
Мать ответила резко и холодно, заявив, что Катю испортил муж, что раньше она была другой, более отзывчивой, более правильной, что настоящая дочь так себя не ведёт, что семья — это жертвы, а если Катя не готова жертвовать, значит, она думает только о себе и предаёт тех, кто её вырастил.
Когда разговор закончился, Катя долго сидела неподвижно, сжимая телефон, пока Сергей, вернувшийся с кухни, не сел рядом, не обнял её и не дал выплакаться молча, без слов, потому что иногда слова только мешают.
В тот же вечер раздался звонок в дверь, и появление Наташи стало логичным продолжением того давления, которое Катя ощущала весь день, только теперь оно обрело плоть, дорогой парфюм, уверенную походку и телефон последней модели в руке.
Наташа говорила много и громко, не стесняясь выражений, возмущалась тем, что её впервые в жизни оставили без помощи, напоминала, сколько раз Катя выручала раньше, как это всегда было само собой разумеющимся, утверждала, что сейчас не время думать о планах, потому что есть более важные вещи, и с абсолютной уверенностью произнесла, что Кате уже за тридцать, а значит, мечты о ребёнке можно отложить, тогда как шуба нужна здесь и сейчас.
Этот поток слов был длинным, резким и беспощадным, и в нём не было ни капли сомнения, потому что Наташа действительно не понимала, что говорит что-то не так, она просто озвучивала то, что давно считала нормой.
Катя слушала до конца, не перебивая, а потом медленно, почти спокойно, сказала всё, что держала внутри: что они с Сергеем работают на износ, что ночи без сна и постоянная экономия — это не везение, а цена, которую они платят за попытку построить собственную жизнь, что она устала быть банкоматом, устала чувствовать себя виноватой за чужие решения и больше не собирается финансировать образ жизни, который ей самой никогда не был доступен.
Наташа ушла, громко хлопнув дверью, оставив после себя тяжёлую тишину и ощущение, будто по комнате прошёл ураган, вырвав из стен последние иллюзии.
На следующий день позвонил Кирилл, и его длинная речь была до боли знакомой: он говорил о срочности, о том, что это последний раз, что жизнь сложная, что без помощи ему не справиться, что Катя же понимает, что она обязана поддержать, потому что семья не бросает своих.
Катя ответила так же длинно, без резких слов, объясняя, что помощь без ответственности разрушает, что долги не могут быть вечными, что она больше не готова закрывать чужие ошибки ценой своей жизни, и в ответ услышала обвинения, крик и обещание разорвать все отношения.
Самым тяжёлым стал разговор с матерью, в котором не было места компромиссам. Мать говорила о неблагодарности, о предательстве, о том, что Катя разрушает семью, что ради неё жертвовали всем, а теперь она отворачивается в самый неподходящий момент, и в конце прозвучали слова, от которых внутри стало пусто и холодно, словно зима разом пришла в сердце: если Катя не готова помогать, значит, она больше не дочь.
Катя вышла на улицу, не помня, как дошла до подъезда, и только когда Сергей обнял её, приехав за ней, она позволила себе заплакать так, как не плакала никогда раньше, потому что потеря семьи ощущалась почти физически.
Прошло несколько месяцев тишины, в которой не было звонков, просьб и упрёков, и именно в этой тишине Катя узнала, что ждёт ребёнка, и это известие стало не просто радостью, а символом того, что жизнь всё-таки продолжается, даже если приходится начинать её заново.
Мать пришла сама, услышав новость, долго плакала, говорила о том, что была неправа, что страх потерять контроль ослепил её, что она готова всё исправить, и Катя простила, потому что прощение оказалось легче, чем вечная боль.
Она не восстановила прежние отношения с братом и сестрой, но больше и не пыталась, потому что наконец поняла: семья — это не те, кто требует и давит, а те, с кем можно дышать свободно, не боясь быть собой.
Иногда, чтобы спасти будущее, действительно приходится прощаться с прошлым, даже если это прошлое носит знакомые лица и зовёт тебя по имени.
