Она до сих пор помнит, как в тот день воздух в квартире казался густым, словно застоявшимся, как будто сами стены знали, что сейчас произойдёт что-то необратимое, и заранее затаили дыхание вместе с ней.
Элеонора сидела в узком чулане, прижав колени к груди, чувствуя, как холод от пола медленно пробирается под кожу, а пыль и паутина липнут к ладоням и щеке, но даже мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась предательством по отношению к самой себе. Ноги давно онемели, в горле щекотало так, что хотелось чихнуть, однако она терпела, стиснув зубы, потому что в этот момент боль в теле была ничем по сравнению с тем, что начинало происходить у неё внутри.
Она вернулась домой всего на несколько минут. Всего лишь за папкой с документами, которые их шестилетняя Люси, смеясь и играя, неделю назад затолкала куда-то за шкаф, превратив это в детскую забаву. Элеонора тогда даже не разозлилась — в её голове мелькнула мысль, что девочка просто хотела, чтобы родители хоть ненадолго стали одной командой, искали вместе, смеялись, хвалили её за находчивость. Но Джеймс, как обычно, отмахнулся.
— Завтра, Элли, я устал.
— Потом, у меня работа.
— В выходной, обещаю.
Элеонора давно привыкла, что «потом» у Джеймса никогда не наступает. Она привыкла решать всё сама, быть сильной, собранной, взрослой за двоих. Поэтому, когда начальница резко потребовала срочно привезти контракты, Элеонора просто сказала, что будет через час, села в машину и поехала домой.
Сдвигая тяжёлый шкаф, она злилась, чувствуя, как напрягаются мышцы, как внутри поднимается раздражение не столько от тяжести мебели, сколько от того, что рядом с ней живёт взрослый мужчина, для которого любое усилие — повод для жалоб. Когда шкаф наконец поддался, вместе с папкой на пол посыпались забытые мелочи, пыль, крошки чужих лет, и Элеонора подумала, что неплохо бы потом всё это убрать, если, конечно, Джеймс хоть раз выполнит обещание.
И именно в этот момент входная дверь щёлкнула.
Она замерла, инстинктивно присев и скользнув в узкое пространство между стеной и шкафом, прижимая папку к груди, словно щит. Джеймс вошёл, громко разговаривая по телефону, не снимая обуви, не оглядываясь, уверенный, что квартира пуста, что его никто не слышит, что его тайна по-прежнему принадлежит только ему.
— Да, мам, записываю… конечно, перезвоню… как же не отчитаться…
Голос его звучал спокойно, деловито, даже раздражённо, будто он обсуждал очередную рабочую мелочь. Элеонора сначала даже не поняла, почему у неё похолодели пальцы.
— Скажите, пожалуйста, а тест на отцовство у вас делают? Да… да, меня интересует процедура, сроки, стоимость…
Мир сузился до одного-единственного предложения, произнесённого ровным тоном. Элеонора почувствовала, как сердце будто ударилось о рёбра и на мгновение остановилось.
— Тест… на отцовство? — едва слышно прошептала она, хотя знала, что он её не услышит.
Мысли рванулись в разные стороны, сбивая друг друга, как птицы в закрытой клетке. Люси? Их дочь? Или кто-то ещё? Кто вообще мог существовать в жизни Джеймса, о ком она ничего не знала?
— Так дорого? — возмущался он в трубку. — Вы серьёзно? Это же просто анализ… ладно, записывайте, я подожду…
Она ловила каждое слово, словно это был приговор, и одновременно не верила, что всё это происходит с ней, в их квартире, среди знакомых стен, где ещё утром она целовала мужа в щёку и думала о рабочих дедлайнах.
Когда разговор с клиникой закончился, Джеймс почти сразу снова набрал номер.
— Мам, я всё узнал… да, именно так… цены просто грабительские… спасибо, что поможешь… без тебя бы я не справился… Элли бы сразу заметила, куда ушли деньги, ты же знаешь, я не умею врать…
Элеонора сжала зубы так сильно, что заболели виски.
— Не умеешь врать… — прошептала она, чувствуя, как внутри поднимается не крик, а тяжёлая, вязкая тишина.
Она слушала, как он благодарит мать, как оправдывается, как жалуется, словно подросток, пойманный на мелком проступке, и постепенно из обрывков фраз стала складываться картина, от которой становилось трудно дышать.
— Я не сомневаюсь насчёт Люси, мама, она мне как родная… но этот мальчик… Том… он совсем не похож на меня… Анна говорит одно, а я должен быть уверен… прежде чем ехать к ним и начинать новую жизнь…
Каждое слово падало внутрь неё, как камень, оставляя после себя пустоту. Анна. Том. Новая жизнь. Новая семья. Всё это произносилось так буднично, словно речь шла о смене работы или покупке другой машины.
Элеонора вспомнила, как они познакомились. Шумный паб, смех, дипломы, поднятые вверх бокалы. Она помнила, как Джеймс стоял чуть в стороне, как подошёл, неловко улыбаясь, как говорил, что никогда не видел такой красивой женщины, и как в его голосе тогда не было ни тени сомнения. Он умел говорить красиво, умел смотреть так, что казалось — ты единственная.
Потом была свадьба, отложенная на два года, потому что Элеонора хотела сначала стать кем-то сама, а не чьей-то женой. Потом была беременность, неожиданная, сбившая все планы, но принятая ими обоими. Люси, маленькая, тёплая, смеющаяся, похожая на отца так сильно, что знакомые шутили, будто тест ДНК им ни к чему.
И теперь этот же человек, который носил дочь на плечах, читал ей сказки и баловал больше, чем она сама, говорил о другом ребёнке и другой женщине, как о логичном продолжении своей жизни.
— Если всё подтвердится, мама, я должен быть честным… я всегда хотел сына… — говорил он тихо, почти мечтательно.
Элеонора почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не позволила им пролиться. Не сейчас. Не в шкафу. Не так. В голове вдруг стало ясно, до болезненной ясности: она жила рядом с человеком, которого на самом деле не знала. Она делила с ним быт, постель, заботы, но его настоящие решения рождались где-то в разговорах с матерью и женщиной, имя которой она услышала впервые.
Когда дверь за Джеймсом закрылась, в квартире стало оглушительно тихо. Эта тишина была хуже любого крика. Элеонора медленно вышла из своего укрытия, распрямляя онемевшие ноги, всё ещё сжимая папку с документами, которые теперь казались чем-то чужим, неуместным, почти насмешкой над тем, что только что рухнуло.
Она стояла посреди комнаты и понимала, что назад дороги нет. Что прежней жизни больше не существует. Что впереди — неизвестность, боль, решения, к которым она не готовилась, но от которых уже нельзя уклониться.
И в этот момент ей стало ясно только одно: правда иногда приходит не с криком и скандалом, а тихо, сквозь щель в шкафу, ломая всё сразу, без права на иллюзии.
