Он сказал это так, будто речь шла о чём-то давно решённом, бытовом, не требующем ни обсуждений, ни эмоций, ни даже взгляда в мою сторону.
— Я всё перевёл и оформил так, что нам больше ничего не принадлежит, — произнёс он спокойно, почти небрежно, ослабляя узел галстука и бросая его на спинку стула так же привычно, как много лет бросал ключи от машины в прихожей, даже не задумываясь, есть ли кто-то рядом.
Я стояла у стола с тарелкой в руках и не чувствовала удара, не ощущала боли или внезапной пустоты, потому что внутри было другое — холодное, давнее ожидание, словно натянутая струна, которая слишком долго находилась под напряжением и наконец перестала дрожать, потому что этот момент, как ни странно, оказался не неожиданным, а закономерным.
— Я хочу понять, что именно ты сейчас называешь словом «всё», — сказала я ровно и медленно, аккуратно поставив тарелку на стол так, чтобы фарфор не издал ни единого лишнего звука, потому что во мне уже не было ни дрожи, ни слабости, ни желания что-то ронять.
Он повернулся не сразу, словно решая, достоин ли я вообще его внимания, и когда всё-таки посмотрел, в его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с плохо скрываемым удовлетворением, потому что он явно ожидал другого — слёз, крика, истерики, униженных просьб, того самого спектакля, в котором я должна была рассыпаться и подтвердить его власть.
— Дом, счета, бизнес, все активы, которые у нас были, — сказал он с откровенным удовольствием, смакуя каждое слово. — Я начинаю новую жизнь, и мне больше не нужно тащить за собой старые обязательства.
— Ты говоришь о новой жизни с ней, я правильно понимаю? — уточнила я, не повышая голоса и не меняя интонации, потому что давно знала ответ и не собиралась играть в неведение.
Он едва заметно напрягся, и этого было достаточно, чтобы я окончательно убедилась в том, насколько самоуверенными бывают мужчины, искренне считающие, что женщина, которая много лет ведёт бухгалтерию их бизнеса, не замечает странных расходов, регулярных переводов и аккуратно спрятанных «мелочей».
— Это не твоё дело и не твоя забота, — резко ответил он, словно оправдываясь. — Я поступаю честно. Я оставляю тебе машину, помогу с квартирой на несколько месяцев, чтобы ты могла прийти в себя. Я не собираюсь делать тебя нищей.
Он улыбнулся той самой улыбкой человека, уверенного, что загнал другого в угол и теперь может позволить себе великодушие, не понимая, что сам стоит в ловушке, захлопнувшейся задолго до этого вечера.
Я спокойно подошла к столу, отодвинула стул и села напротив него, сложив руки так, как привыкла делать на рабочих встречах, когда разговор должен быть точным и беспристрастным.
— Ты сейчас действительно хочешь сказать, что пятнадцать лет жизни, работы и совместного бизнеса ты просто передал другой женщине, называя это началом с чистого листа, — произнесла я медленно, не обвиняя и не упрекая, словно перечисляя строки в отчёте.
— Ты никогда не понимала, как работает бизнес, — вспылил он, и лицо его заметно покраснело. — Это инвестиции в моё будущее, в моё спокойствие, в мою свободу, и тебе этого не понять.
Его будущее. Его спокойствие. Его свобода. Эти слова окончательно стерли последнее, что ещё напоминало о слове «мы».
— Я как раз понимаю, — кивнула я. — Я бухгалтер и слишком хорошо знаю, чем заканчиваются высокорискованные инвестиции, особенно когда они строятся на самоуверенности и пренебрежении деталями.
Он не знал, что десять лет назад, когда я впервые увидела в его телефоне чужое имя и короткое ласковое сообщение, я не стала устраивать сцен, не начала выяснять отношения и не разрушила дом громкими словами, а просто открыла на рабочем компьютере новый файл и назвала его «Резервный фонд», даже не подозревая, насколько это название окажется точным.
— Скажи мне, ты подписывал дарственную на свою долю в компании или ограничился устными договорённостями, — спросила я так же спокойно, как если бы мы обсуждали распределение квартальной прибыли.
— Какая теперь разница, что и где я подписывал, — раздражённо бросил он. — Всё кончено, и тебе пора собирать вещи.
— Мне просто важно уточнить один момент, — ответила я, не меняя тона. — Ты помнишь поправку к уставу, которую мы вносили много лет назад, когда расширяли компанию и страховали её от любых рисков?
Он замер, и эта пауза была слишком красноречивой.
— Ты опять что-то придумываешь, — усмехнулся он нервно. — Никаких таких пунктов не существовало.
— Они существовали и существуют до сих пор, — сказала я. — Передача активов и долей невозможна без нотариально заверенного согласия второго учредителя. Пятьдесят процентов на пятьдесят процентов. Ты тогда даже не удосужился прочитать документы, потому что полностью доверял мне.
Он схватил телефон, пальцы его заметно дрожали.
— Я сейчас же позвоню адвокату, и он подтвердит, что ты ошибаешься.
— Звони, — пожала я плечами. — Он заверял эти документы и прекрасно помнит каждую страницу.
Разговор был коротким, но за это время его лицо стало серым, словно с него медленно стирали краски.
— Это какая-то ошибка, — пробормотал он после. — Я всё оспорю и докажу, что компания всегда была моей.
— Попытка вывести активы компании без согласия второго учредителя квалифицируется как мошенничество, — спокойно ответила я. — И это уже уголовная история, а не семейный конфликт.
Он тяжело опустился на стул, впервые за вечер по-настоящему испуганный.
— Чего ты добиваешься, — прошипел он, — денег, компенсации, доли?
— Я добиваюсь только того, что принадлежит мне по праву, — ответила я. — И я это получу.
Он вскочил, опрокинув стул, и в голосе его прозвучала злоба, перемешанная с паникой.
— Ты ещё пожалеешь о том, что затеяла это.
— Прежде чем угрожать, — сказала я тихо, — позвони ей и узнай о кредите.
— О каком ещё кредите ты говоришь, — выкрикнул он, — я купил этот дом за наличные.
— Нет, — спокойно ответила я. — Дом был куплен на средства компании и оформлен как инвестиция, а затем перепродан с кредитным обязательством, которое теперь подлежит досрочному погашению.
Он набрал номер, и я слышала, как его голос меняется от уверенного к растерянному, затем к почти умоляющему, пока разговор не оборвался резким криком на том конце.
Он подошёл ко мне слишком близко, схватил за плечи, дыша яростью и бессилием.
— Я уничтожу тебя и сотру всё, что ты сделала, — прошипел он, — зря я вообще связался с тобой.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме холодной ясности.
— Отпусти меня, — сказала я медленно.
Он отшатнулся.
Я достала серую папку и положила её на стол.
— Здесь не документы компании, — сказала я. — Здесь ты. Все схемы, счета, переводы и записи. Полный архив.
Он побледнел окончательно.
— У тебя нет доказательств, — прошептал он.
— Они уже там, где им положено быть, — ответила я.
В этот момент раздался звонок в дверь, резкий и требовательный, не оставляющий места для надежды.
Он посмотрел на дверь, потом на меня, и в его глазах впервые за много лет не было ни злости, ни презрения — только страх.
Я открыла дверь.
