Утро ничем не отличалось от сотен других, и именно в этом скрывалась его жестокость. Сара стояла у плиты, медленно переворачивая яичницу, вслушиваясь в привычное шипение масла, которое раньше казалось ей признаком уюта, а теперь только подчеркивало пустоту. Она поставила тарелку на стол и негромко позвала мужа, не ожидая ответа, но всё ещё надеясь, что он хотя бы посмотрит на неё. Джеймс сел, взял вилку и начал есть, не поднимая глаз, словно её не было рядом, словно она была частью интерьера, к которому давно привыкли и который больше не замечают.
Она отошла к окну и уставилась во двор, где серый, грязный снег сливался с небом, а голые деревья выглядели так, будто их оставили без защиты. В этом пейзаже было слишком много знакомого.
— Я больше не понимаю, что происходит между нами, — сказала она, не оборачиваясь, потому что чувствовала, что если увидит его лицо, то не сможет продолжить. — Ты со мной почти не разговариваешь, ты перестал прикасаться ко мне, и я живу с ощущением, будто в этом доме я одна, хотя ты сидишь за тем же столом.
Он шумно выдохнул и отложил вилку.
— Нам обязательно начинать этот разговор прямо сейчас, с самого утра, когда я даже не успел нормально поесть и собраться с мыслями?
— А когда ещё мне с тобой говорить, если всё остальное время ты либо на работе, либо закрыт в себе так, что до тебя невозможно достучаться? — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Скажи честно, у тебя есть другая женщина?
Он долго молчал, и это молчание резало сильнее любого ответа. Когда она обернулась, он смотрел не на неё, а куда-то в сторону, словно выбирал точку, за которую можно было зацепиться.
— Я люблю другую, — произнёс он наконец, без пафоса, почти равнодушно, как будто говорил о погоде или о пробке на дороге.
Она почувствовала, как внутри что-то обрушилось, хотя она подозревала это давно, хотя готовила себя к этому моменту, убеждая, что если услышит правду, ей станет легче.
— Ты понимаешь, что только что сказал? — спросила она, стараясь удержать голос ровным. — Мы прожили вместе почти двадцать пять лет, вырастили дочь, и ты говоришь это так, будто речь идёт о чём-то незначительном.
Он посмотрел на неё с раздражением, в котором было больше усталости, чем вины.
— Я просто говорю как есть. Я не хотел больше притворяться.
— А я, значит, должна была продолжать делать вид, что ничего не происходит, пока ты решаешь, что тебе удобнее? — она замолчала, собираясь с силами. — Знаешь, сегодня Эмили придёт к нам с парнем. Она хочет нас познакомить. Я прошу тебя только об одном — давай хотя бы сегодня не будем всё рушить. Ради неё. Ты можешь остаться… хотя бы до свадьбы.
— До какой ещё свадьбы? — он удивлённо поднял брови. — Она выходит замуж?
— Мы узнаем это сегодня, — ответила она и попыталась улыбнуться, но почувствовала, что лицо не слушается.
Они накрывали на стол вместе, как делали это десятки лет, молча передавая друг другу тарелки и приборы, словно эта привычная совместность могла на время заглушить трещины, прошедшие по их жизни. Когда пришли гости, кухня наполнилась голосами, запахами и напряжённой радостью. Молодой человек был вежливым, уверенным в себе, говорил много и охотно.
— Эмили часто рассказывала о вас, — сказал он, глядя на родителей. — Я хочу, чтобы у нас была такая же семья, как у вас. Я сделал ей предложение и надеюсь на ваше благословение.
Джеймс усмехнулся и, бросив взгляд на Сару, произнёс:
— Ну если вы делаете её счастливой, то это главное. Где вы собираетесь жить?
Разговор пошёл о квартире, о планах, о будущем, и Джеймс даже поднял бокал, говоря тосты о любви и молодости, будто забыв о том, что сказал утром. Но через три дня после свадьбы он собрал вещи и ушёл, не объясняясь и не прощаясь.
Сара плакала в пустом доме, а потом научилась жить в тишине. Она почти перестала готовить, худела, спала по выходным до боли в теле, потому что вставать было не к кому. Весной она надела новые туфли, словно проверяя, жива ли она ещё как женщина, но через несколько кварталов была вынуждена сесть на скамейку, сдерживая слёзы.
— Вы натёрли ногу? — спросил мужчина, сидевший рядом. — Моя жена всегда подкладывала газету под пятку, когда было больно. Попробуйте, может, станет легче.
Он говорил спокойно и заботливо, и эта простая доброта обезоружила её.
— Спасибо, кажется, так действительно лучше.
— Я могу проводить вас, если вы не против. Всё-таки вы еле идёте.
У двери она неловко сказала, что его жена, наверное, ждёт.
— Её нет уже шесть лет, — ответил он тихо. — Сначала я думал, что не смогу жить дальше, но потом понял, что время всё равно идёт, нравится нам это или нет.
Она ушла, а вечером позвонила Эмили, почти плача.
— Мама, родители Марка разводятся. Его отец переехал к нам. Можно мы поживём у тебя?
Они приехали ночью, и дом снова наполнился людьми, но Саре в нём становилось всё теснее. Когда она осторожно заговорила о будущем, дочь вспыхнула.
— Ты что, хочешь нас выгнать? Ты вообще понимаешь, что я беременна и мне сейчас нужна поддержка?
— Я просто пытаюсь понять, как нам всем жить дальше, — ответила Сара, чувствуя, как снова уступает.
Она переехала в маленькую комнату и стала ходить по дому тихо, словно была гостьей. Однажды она поняла, что боится возвращаться туда, потому что это место перестало быть её домом.
И снова на скамейке рядом оказался тот самый мужчина.
— У меня есть домик за городом, — сказал он после долгого разговора. — Он простой, но тёплый. Если хочешь, ты можешь пожить там, пока не решишь, что делать дальше.
Она согласилась почти машинально, не планируя ничего, но оказавшись там, впервые за долгое время почувствовала покой. Осенью позвонила Эмили.
— Папа вернулся, он живёт с нами, и Марк хочет уйти. Мама, забери его обратно, иначе мы всё разрушим.
— Я больше не могу жертвовать собой, — ответила Сара. — Я тоже имею право на жизнь.
— Ты выбираешь чужого человека вместо нас?
— Ты выбрала мужчину вместо собственного отца. Я выбираю себя.
Когда она повесила трубку, руки дрожали, но внутри было странное чувство освобождения. Зима приближалась, домик холодел, и однажды Роберт сказал ей:
— Переезжай ко мне. Не потому, что тебе некуда идти, а потому что я хочу, чтобы ты была рядом.
Она держала его за руку и понимала, что иногда новый дом начинается не с возвращения туда, где тебя перестали ждать, а с шага туда, где ты наконец нужна.
