Я не заплакала на похоронах мужа, хотя прожила с ним почти полвека, деля одну жизнь на двоих, одну усталость, одну радость и одну боль, потому что слёзы будто застряли где-то внутри, превратившись в тяжёлый, неподъёмный камень, который не давал ни вдохнуть глубоко, ни закричать, ни упасть на колени у свежей могилы, как это делают другие женщины, оставшиеся вдовами.
Я стояла рядом с гробом, сжимая в руках платок, который он подарил мне много лет назад, ещё когда мы были молоды, и смотрела на его лицо, уже чужое и неподвижное, пытаясь понять, как так вышло, что человек, с которым я делила каждое утро и каждый вечер, больше никогда не откроет глаза и не скажет своим спокойным голосом:
— Ну что ты, Валя, не переживай, всё будет хорошо.
Андрей, наш сын, был рядом. Высокий, ухоженный, в дорогом чёрном костюме, который резал глаз своей неуместной роскошью среди старых пальто и выцветших курток соседей. Он держал меня под руку, как принято, как требуют приличия, но я чувствовала, что его ладонь холодна не от осеннего ветра, а от равнодушия, будто он прикасался не к матери, а к вещи, которую временно нужно поддержать, чтобы она не упала и не испортила картину.
На поминках он говорил красиво, уверенно, с паузами, как умеют люди, привыкшие выступать и быть услышанными.
— Отец был для меня примером, — произносил он, — честный, трудолюбивый человек, который всегда думал о семье.
Люди кивали, кто-то вытирал глаза, кто-то тихо шептал:
— Какой сын вырос… Как говорит… Какая опора у матери.
Я сидела в стороне и смотрела на него, на знакомые черты, которые вдруг стали совершенно чужими, и понимала, что между нами давно пролегла пропасть, о существовании которой я упорно не хотела думать.
На третий день после похорон он пришёл ко мне домой. Я варила кофе, по привычке делая его крепким, с молоком, так, как любил муж, хотя теперь некому было его пить. Андрей сел за стол, не снимая пальто, и положил передо мной ключи от машины и мой паспорт.
— Мама, — начал он ровным голосом, — я всё решил. Так будет лучше для всех.
Я подняла на него глаза, но он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, будто разговаривал не с живым человеком, а с неприятной обязанностью.
— Тебе нужно пожить в одном месте, где за тобой смогут присматривать. Пансионат. Он находится за городом, в лесу, там спокойно, воздух чистый, люди твоего возраста, уход нормальный.
Я молчала, чувствуя, как горячий кофе обжигает губы, но продолжала пить, чтобы не задрожали руки.
— Ты же знаешь, как отец болел, — продолжал он, — возраст, давление, сердце… Это всё не шутки.
Он не сказал главного, но я услышала его мысль ясно и отчётливо: ты тоже скоро станешь проблемой.
— Квартира и бизнес теперь на мне, — добавил он, словно между прочим. — Отец всё оформил заранее, чтобы не было споров. Ты ведь не против.
Я знала об этом. Знала и молчала, когда муж переписывал всё на сына, убеждая меня, что так будет спокойнее, что Андрей обязательно будет рядом и не оставит меня одну. Я тогда верила.
— Здесь тебе будет тяжело, — сказал Андрей мягко, почти ласково. — Ты устала. Ты старая.
Это слово прозвучало как приговор, сказанный без злобы, но с холодной уверенностью.
— Когда? — спросила я.
Он явно ожидал слёз или истерики, но получил только этот короткий вопрос.
— Завтра утром, — ответил он. — Я заеду. Там всё готово, тебе ничего не нужно брать, только документы и самое необходимое.
Он встал, надел пальто и добавил, не глядя мне в глаза:
— Я буду навещать тебя.
Я знала, что он врёт.
Утром он приехал на своём блестящем автомобиле. Я вышла с небольшим чемоданом, в котором лежали фотография мужа, тетрадка с рецептами, которые он любил, немного денег и мой старый платок. Андрей молча закинул чемодан в багажник, словно это был обычный груз, и открыл дверь.
Я села на заднее сиденье. Машина тронулась без слов.
Город остался позади, сменился пригородом, затем начался лес. Дорога становилась всё уже, асфальт сменился грунтовкой, машину трясло на кочках, а в груди росло тревожное, липкое чувство.
— Андрей, — тихо сказала я, — а где пансионат?
— Скоро, — ответил он, не оборачиваясь.
Через некоторое время он свернул на ещё более узкую дорогу, окружённую плотной стеной деревьев, и остановился. Я вышла из машины и увидела вокруг только лес, густой и безмолвный.
— Вот, — сказал он спокойно. — Твоё место.
Я смотрела на него, не понимая, как человек, которого я родила и растила, может произносить такие слова.
— Ты оставляешь меня здесь? — спросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Я тебя отпускаю, — ответил он. — Ты всё равно скоро уйдёшь. А мне нужно жить дальше.
Я попыталась схватиться за дверцу машины, закричала, умоляла, обещала отдать всё, что у меня есть, лишь бы он не уезжал, но он сел за руль, нажал на газ и исчез за поворотом, даже не оглянувшись.
Я упала на землю, разбив колено, и долго сидела, глядя в пустоту, чувствуя, как боль внутри гораздо сильнее физической.
Я выжила. Шла, падала, вставала, ночевала под деревьями, пока случайный человек не подобрал меня и не довёз до города.
Я пошла в полицию, потом писала письма, рассказывала свою историю, и мир наконец услышал.
Когда сын позвонил мне, его голос дрожал.
— Мама, зачем ты это сделала?
— Я просто осталась живой, — ответила я.
Теперь я живу у моря, в маленькой комнате, где по утрам слышны чайки, а по вечерам пахнет солью и ветром. Я не вернулась к сыну, но и не вычеркнула его из своей жизни.
Потому что даже после предательства человек имеет право выбрать, где ему жить и кем быть.
И моё место — не там, где меня оставили.
А там, где я смогла остаться собой.
