Анна остановила машину не у самого дома, а чуть раньше, будто интуитивно не желая пересекать эту невидимую черту. Часы на приборной панели показывали 17:45, и эта цифра странным образом резанула по нервам, потому что она снова сделала всё правильно, снова приехала вовремя, даже раньше, снова дала себе надежду, что на этот раз её старания будут замечены, оценены, приняты без скрытого раздражения и холодных пауз в разговоре. Она поправила складку на новом платье, купленном не потому, что хотелось, а потому что «так будет уместнее», и невольно посмотрела на заднее сиденье, где лежала аккуратно упакованная коробочка с винтажной брошью, поиски которой заняли почти месяц, несколько антикварных лавок и немалую часть зарплаты, но Анна была уверена, что именно такие вещи умеют говорить за человека, если он сам устал доказывать свою ценность.
Дом свекрови возвышался за поворотом, строгий, ухоженный, будто всегда готовый к проверке, и, подходя к калитке, Анна вдруг заметила приоткрытое окно в гостиной, откуда доносился голос, который она узнала мгновенно, ещё до того, как осознала смысл слов, потому что этот голос сопровождал её жизнь последние семь лет, иногда мягко, иногда снисходительно, но чаще всего так, будто Анна была временным явлением, ошибкой, которую можно терпеть, но не принимать.
— Нет, Галина, ты представляешь, она даже не удосужилась спросить, какой торт я люблю, — голос свекрови звучал с плохо скрытым раздражением, — заказала какой-то новомодный десерт, пену какую-то, мусс, я даже названия не запомнила. А наш сын всегда любил «Птичье молоко», всегда. Семь лет замужем, а до сих пор не поняла элементарных вещей.
Анна остановилась так резко, что едва не потеряла равновесие, и в этот момент мир словно сузился до этого окна, до этих слов, которые будто вырвали что-то живое изнутри. Она стояла, не в силах сделать шаг назад или вперёд, чувствуя, как кровь приливает к вискам, а дыхание становится поверхностным, будто организм сам решил замереть, чтобы не слышать продолжения, но оно прозвучало.
— Я ведь тебе говорила, она не пара Дмитрию, — голос стал тише, но от этого ещё ядовитее, — вечно на своей работе, клиника, операции, дежурства, дома её не застанешь. Какая из неё хозяйка. Я вчера заехала к ним, буквально на минуту, а там гора посуды, пыль, как будто генеральную уборку не делали месяцами. Конечно, она была на какой-то там «сложной операции».
Анна машинально ухватилась за чугунную ограду, чувствуя, как подкашиваются ноги, и в этом жесте было столько отчаяния, что если бы кто-то увидел её со стороны, то понял бы, что это не просто усталость или обида, это момент, когда рушится долго и упорно выстраиваемая иллюзия. Семь лет она пыталась быть идеальной, не потому что хотела, а потому что иначе не умела, готовила, убирала, помнила даты, терпеливо выслушивала замечания, сидела у постели свекрови, когда та болела, откладывала свои планы, свои желания, свою усталость, потому что так было правильно, потому что так «принято», потому что она искренне верила, что любовь и уважение можно заслужить.
— Я молчу, но разве такая женщина нужна моему сыну, — продолжал голос за окном, — ему нужна семья, уют, забота, а не вечные конференции и ночные дежурства. Она даже о детях не думает, представляешь. В её голове только карьера.
Анна почувствовала, как что-то внутри окончательно обрывается, не с громким треском, а тихо, почти незаметно, как рвётся тонкая нить, которую долго держали натянутой. Она достала телефон, руки дрожали, но движения были механическими, будто она выполняла давно отрепетированный сценарий.
— Дима, я немного задержусь, — голос прозвучал ровно, почти спокойно, — да, всё нормально, просто пробки.
Она развернулась и пошла обратно к машине, не оглядываясь, словно боялась, что если посмотрит ещё раз на этот дом, то не выдержит. Села за руль и уставилась в одну точку, а в голове эхом звучали обрывки фраз, которые она слышала за эти годы, сказанные будто между прочим, но оставлявшие после себя ощущение собственной несостоятельности.
Телефон завибрировал, сообщение от мужа было коротким.
«Мама спрашивает, где ты. Все уже собрались».
Анна закрыла глаза и глубоко вдохнула, и в этом вдохе было что-то новое, непривычное, почти пугающее, потому что вместе с воздухом в неё вошло решение, холодное, ясное, окончательное. На губах появилась странная улыбка, не радостная и не злая, а та, что появляется, когда человек наконец перестаёт сопротивляться и принимает правду.
«Хорошо», подумала она, «раз вам нужна идеальная невестка, вы её получите».
Она завела мотор и поехала к дому свекрови, и план сложился мгновенно, без сомнений и колебаний, потому что иногда достаточно одного удара, чтобы перестать защищаться и начать действовать.
Анна вошла в дом с такой широкой улыбкой, что та казалась почти карикатурной, и её голос зазвучал на октаву выше обычного.
— Мамочка родная, — воскликнула она, обнимая свекровь с показной нежностью, — прости, что задержалась, я обегала полгорода, чтобы найти именно те свечи, которые ты так любишь.
Свекровь замерла, явно не ожидая такого напора, и попыталась что-то сказать, но Анна уже продолжала, не давая вставить ни слова.
— Представляешь, по дороге встретила Галину, такую душевную женщину, она всегда говорит правду в лицо, это так ценно, правда?
Она заметила, как лицо свекрови побледнело, и это было первым подтверждением, что всё услышанное было не ошибкой, не выдумкой, а самой настоящей реальностью.
За столом Анна превратилась в идеальную картинку, подкладывала лучшие куски, восторженно комментировала каждое слово свекрови, задавала бесконечные вопросы о хозяйстве, будто искренне нуждалась в наставлении.
— Мамуль, а борщ лучше варить три часа или всё-таки четыре, — спрашивала она с неподдельным энтузиазмом, — и ковры пылесосить утром или вечером. Я тут подумала, может, мне и правда стоит бросить работу, ведь Диме нужна настоящая семья.
Дмитрий смотрел на жену так, будто видел её впервые, родственники переглядывались, но Анна не останавливалась, наслаждаясь каждым мгновением этой странной, болезненной игры.
— Я даже решила записаться на курсы домоводства, — продолжала она, — зачем мне эта хирургия, если женщина должна быть хранительницей очага.
Свекровь нервно постукивала вилкой по тарелке, её уверенность таяла, а напряжение за столом становилось почти осязаемым. Когда Анна вынесла торт и с торжеством поставила его на стол, в комнате повисла тишина.
— Я сама готовила, три часа у плиты, — сказала она, глядя прямо в глаза свекрови, — решила, раз мы так ценим традиции, надо начинать с главного.
Это было «Птичье молоко», которое свекровь ненавидела с детства, и Анна теперь знала об этом, знала слишком много, чтобы продолжать делать вид, что ничего не происходит.
Когда гости разошлись, Дмитрий наконец спросил, не узнавая собственный голос.
— Ты в порядке?
Анна посмотрела на него спокойно, без упрёка и без слёз.
— Теперь да.
На следующий день она подала документы в частную клинику в другом городе, а через неделю, уезжая, оставила на кухонном столе записку, короткую и честную.
«Спасибо за урок. Теперь я знаю, кем быть не хочу».
Она не вернулась за брошью, не оглянулась, когда машина тронулась с места, потому что дорога впереди казалась неожиданно светлой, и, впервые за долгое время, с открытым окном и солнцем на лице, Анна почувствовала, что дышит свободно, не оправдываясь и не доказывая, а просто живя.
