Клэр встала раньше обычного, стараясь не шуметь, хотя за двадцать пять лет совместной жизни эта привычка давно потеряла смысл, потому что Филипп перестал реагировать даже на её присутствие. Кофе был готов, завтрак накрыт, она позвала его привычным голосом, в котором уже давно не было ни тепла, ни ожидания ответа. Он сел за стол, ел молча, не поднимая глаз, будто напротив сидел не живой человек, а пустое место, случайно оказавшееся на его пути.
Она отвернулась к окну, где во дворе лежал грязный, потемневший снег, а голые деревья тянули к серому небу тонкие, почти жалкие ветки, и этот пейзаж почему-то слишком точно отражал то, что происходило у неё внутри.
— У тебя есть другая? — спросила Клэр, не оборачиваясь, потому что знала: если увидит его лицо, голос дрогнет. — Ты со мной не разговариваешь, не подходишь, словно меня не существует.
— Сейчас самое подходящее время для таких разговоров? — резко ответил Филипп. — Дай спокойно выпить кофе.
Почти четверть века вместе, взрослая дочь, общие воспоминания, общая жизнь, в которой когда-то было счастье, а теперь осталась лишь привычка, похожая на пустую оболочку. Они давно стали чужими, но Клэр до последнего надеялась, что это временно, что всё ещё можно вернуть.
Она услышала его тяжёлый вздох, развернулась и увидела, как он смотрит в одну точку, и в этом взгляде не было пустоты, в нём была тревога, будто он давно носил в себе слова, которые боялся произнести.
— Я люблю другую женщину, — сказал он наконец.
Фраза прозвучала обыденно, почти буднично, словно речь шла о чём-то незначительном. Клэр ожидала этого, чувствовала, догадывалась, но всё равно оказалась не готова.
— Ты ничего не скажешь? — его голос стал холодным. — Ты вообще слышала меня?
Она услышала всё, просто внутри будто что-то оборвалось, и сил на крик или истерику не осталось.
— Я догадывалась, — спокойно сказала она. — Ты не старик. Если ты не со мной, значит, с кем-то другим. Я не буду бить посуду и устраивать сцену.
Он явно ждал другого, ждал слёз, упрёков, чтобы потом оправдываться и делать из себя жертву.
— Но? — нетерпеливо спросил он.
— Сегодня к нам придёт парень Софии, — продолжила Клэр. — Она хочет нас познакомить. Давай хотя бы ради неё сделаем вид, что мы семья. Примем его вместе. Может, ты сможешь остаться хотя бы до её свадьбы.
— Она выходит замуж? — удивился Филипп.
— Посмотрим сегодня, — попыталась улыбнуться Клэр, но улыбка вышла пустой.
Они накрывали на стол вдвоём, как раньше, двигаясь по кухне с отточенной за годы слаженностью, словно утреннего разговора не существовало вовсе. Парень пришёл с цветами и тортом, вежливый, уверенный в себе, рассказывал о работе, хвалил еду.
— София много о вас говорила, — сказал он, вставая. — Я хочу, чтобы у нас была такая же дружная семья. Я уже сделал ей предложение и хочу попросить у вас её руки.
Филипп усмехнулся, но поднял бокал.
— Если она счастлива, мы не будем мешать, — сказал он. — За любовь.
В тот вечер они смеялись, вспоминали прошлое, Филипп рассказывал, как они с Клэр поженились, как родилась София, и на мгновение ей показалось, что всё это — лишь дурной сон.
Через три дня после свадьбы Филипп ушёл. Дверь закрылась, и Клэр впервые за долгое время позволила себе заплакать, не сдерживаясь, не думая о том, как выглядит со стороны. Постепенно она привыкла к одиночеству, нашла в нём странное спокойствие, перестала готовить, ела наспех, похудела, по выходным спала до боли в спине.
Весна сменила зиму, однажды она купила новые туфли, надела платье, решила пройтись пешком, но уже через пару остановок ноги кровоточили. Она села на скамейку, проклиная себя за глупость и внезапное желание выглядеть лучше, хотя рядом не было никого, для кого это имело бы значение.
— Натёрли ноги? — спросил мужчина лет шестидесяти, присев рядом. — У моей жены всегда с собой была газета, в таких случаях.
Он аккуратно подал ей сложенный кусок бумаги, помог встать, предложил проводить.
— Ваша жена не будет волноваться? — спросила Клэр у подъезда.
— Она умерла шесть лет назад, — спокойно ответил он. — Сначала не хотелось жить, потом привык. А ваш муж?
— Он ушёл, — сказала Клэр и поспешила скрыться за дверью.
Вечером позвонила София, голос дрожал.
— Мам, родители Жюльена разводятся, его отец будет жить с нами, можно мы поживём у тебя?
Они приехали сразу, с вещами, с шумом, с новой жизнью, в которой для Клэр почти не осталось места. Она уступила им большую комнату, переселилась в маленькую, старалась быть незаметной, не мешать, не раздражать. Дом перестал быть её домом, стал временным пристанищем для других.
Иногда, возвращаясь с работы, она ловила себя на мысли, что не хочет заходить внутрь, потому что там больше не было тишины, не было её пространства, не было её самой. Она снова садилась на скамейку и думала о том, как странно складывается жизнь, когда всё, что ты строил годами, вдруг перестаёт принадлежать тебе.
И именно в такие моменты Клэр впервые за долгое время чувствовала не только боль, но и слабую, едва заметную надежду на то, что впереди может быть что-то иное, что её история ещё не закончена, что где-то есть место, где она снова сможет быть собой, а не тенью в собственном доме.
