Я смотрела на них через приоткрытую дверь, удерживаемую цепочкой, и в этот момент мне показалось, что они стоят не на моей лестничной площадке, а где-то очень далеко, по другую сторону жизни, которую я когда-то называла своей, и что между нами пролегла не металлическая цепь, а пропасть, заполненная годами молчаливого терпения, несбывшихся надежд и боли, которую я слишком долго носила внутри, делая вид, что справляюсь.
— Ты серьёзно собираешься устраивать этот спектакль? — голос мужа был грубым, надломленным раздражением человека, привыкшего, что всё всегда заканчивается так, как удобно ему. — Мы взрослые люди, открой дверь, давай нормально поговорим, без этих истерик и показательных сцен.
Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри меня больше не поднимается ни дрожь, ни страх, ни желание что-то объяснять, потому что все объяснения закончились ещё там, на экране телефона, среди бирюзового моря и чужого смеха.
— Мы уже поговорили, — ответила я ровно, не повышая голоса, — просто ты тогда об этом не знал, а я не видела смысла предупреждать, потому что некоторые разговоры происходят не словами, а поступками.
Сестра сделала шаг вперёд, и в её взгляде не было ни стыда, ни сомнений, только раздражённая решимость человека, который наконец-то решил не прятаться.
— Хватит изображать из себя святую, — сказала она с ядовитой усмешкой, — ты всегда была такой, правильной, терпеливой, удобной, и посмотри, к чему это тебя привело. Он выбрал меня, потому что со мной он живой, а с тобой он просто существовал, и тебе давно пора это признать, а не прятаться за замками и адвокатами.
Я внимательно смотрела на её лицо, на это знакомое до боли выражение, которое когда-то казалось мне родным, и вдруг отчётливо поняла, что передо мной стоит не моя младшая сестра, а совершенно чужой человек, которому я больше ничего не должна — ни понимания, ни снисхождения, ни попыток сохранить иллюзию семьи.
— Ты можешь называть это как угодно, — ответила я спокойно, позволяя каждому слову лечь тяжёлым грузом, — но факт остаётся фактом: ты спала с моим мужем, а он лгал мне месяцами, и всё остальное — лишь удобные оправдания, которые вы придумали, чтобы не смотреть в зеркало и не видеть там то, кем вы стали.
Муж резко дернул цепочку, словно надеялся, что она вдруг исчезнет сама собой.
— Ты ведёшь себя жестоко, — бросил он с плохо скрытой злостью. — Ты мстишь, потому что тебе больно, но ты разрушаешь не только мою жизнь, ты рушишь семью, ты оставляешь нас без всего, и это не сделает тебя сильнее, поверь мне.
Я слегка улыбнулась, потому что в этих словах было столько привычной манипуляции, столько знакомых интонаций, которыми он годами уговаривал меня терпеть, ждать, надеяться, что мне стало почти смешно от того, как поздно он вспомнил о семье.
— Семью разрушили вы, — сказала я медленно, не отводя взгляда, — в тот момент, когда решили, что можете пользоваться моей тишиной, моей усталостью и моей болью как чем-то само собой разумеющимся, а всё, что я делаю сейчас, — это просто перестаю участвовать в этом фарсе и возвращаю себе право на собственную жизнь.
Сестра фыркнула, но в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на тревогу.
— Ты ещё пожалеешь об этом, — сказала она, — ты останешься одна, а мы будем счастливы, и тогда ты поймёшь, что зря всё это затеяла.
Я чуть наклонила голову, словно обдумывая её слова, а потом ответила тихо, но так, чтобы они услышали каждую интонацию:
— Оставаться одной рядом с людьми, которые предают, гораздо страшнее, чем быть одной на самом деле, и если это и есть ваше счастье, то я благодарна судьбе за то, что больше не являюсь его частью.
Я медленно закрыла дверь, не хлопая, без резких движений, просто убирая цепочку и поворачивая замок, чувствуя, как за этой дверью остаётся не только их голоса, но и целая глава моей жизни, в которой я слишком долго пыталась заслужить любовь тех, кто никогда не собирался её беречь.
