Я никогда не думала, что одиночество может быть таким громким, таким давящим, таким невыносимо холодным, особенно когда оно приходит не от пустого дома и не от тишины за окном, а от собственного ребёнка, ради которого ты когда-то научилась не спать ночами, не плакать вслух и не жаловаться даже тогда, когда сил уже не оставалось вовсе.
Меня зовут Маргарет, и вся моя жизнь была выстроена вокруг одного имени — Эмили.
Я привыкла измерять годы не календарями, а её возрастом, первыми шагами, первым утренником, первым школьным рюкзаком, первым экзаменом, первой бессонной ночью перед университетом, когда я сидела на кухне с холодным чаем и ждала, пока она вернётся, потому что сердце матери не умеет отдыхать.
Её отец ушёл рано, почти бесшумно, словно человек, который забыл выключить свет в комнате и больше туда не вернулся. Ей было пять, и она тогда спросила меня с детской прямотой, от которой перехватывает дыхание:
— Мам, а папа скоро придёт?
Я ответила, что он просто задерживается, и в тот момент впервые поняла, что врать ради ребёнка бывает тяжелее, чем говорить правду ради себя. С тех пор я делала всё одна: работала на двух работах, зашивала колготки, перешивала старые платья в новые, училась радоваться мелочам, чтобы у неё было ощущение нормальной, счастливой семьи, пусть и без отца.
Алименты приходили нерегулярно, иногда с большими перерывами, иногда с унизительными приписками, но я никогда не воспринимала эти деньги как свои. Они были её — на курсы, на книги, на мечты, на будущее, которое я строила, словно дом из хрупкого стекла, боясь сделать лишнее движение.
Я гордилась ею, когда она поступила в университет, когда получила диплом, когда устроилась на работу, и даже тогда, когда стала реже звонить, потому что взрослые дети всегда заняты, а матерям остаётся только ждать, не навязываясь, не мешая, не напоминая о себе слишком часто.
Мне шестьдесят два, и я уже давно живу в мире, где прошлое весит больше настоящего, но всё ещё верю в маленькие праздники, особенно если они обещают быть проведёнными вместе.
В тот день Эмили пообещала приехать. Сказала, что мы сходим на деревенский праздник, погуляем, поедим что-нибудь вкусное, просто побудем рядом, как раньше. Я проснулась раньше обычного, пекла булочки, перебирала платья, выбирая не самое новое, но самое любимое, даже накрасила губы помадой, которой не пользовалась, кажется, целую вечность, потому что хотелось быть для неё не просто матерью, а женщиной, которую не стыдно вывести в люди.
Когда она вошла, я улыбнулась, стараясь не показать, как сильно ждала, как считала минуты, как репетировала в голове фразы, чтобы разговор не был неловким.
— Как прошёл твой вечер? — спросила я, стараясь говорить легко.
— Нормально, — ответила она, не поднимая глаз от телефона.
Эта мелочь больно кольнула, но я проглотила обиду, как делала это десятки лет подряд, потому что матери учатся терпению раньше, чем ходьбе.
Мы вышли вместе, но шли словно в разных направлениях. Она всё время писала кому-то сообщения, смеялась в экран, замедлялась, ускорялась, а я шла рядом, чувствуя себя не спутницей, а чем-то вроде случайного попутчика, который оказался рядом по ошибке.
Праздник был шумным, ярким, живым, и на этом фоне моя внутренняя тишина ощущалась особенно болезненно. Я заметила шарф, который ей понравился, и потянулась к сумке, желая сделать маленький жест, такой материнский, такой привычный.
— Мама, не надо, — сказала она, не глядя. — Я сама.
Потом появились её коллеги — громкие, молодые, уверенные в себе, и всё вокруг словно сместилось, перестроилось, перестало быть нашим.
— Мы идём в «Красного Льва»! — крикнул кто-то. — Эм, ты с нами?
Она засмеялась, кивнула, и уже отходя, бросила через плечо:
— Мам, ты же дойдёшь домой пешком? Я потом наберу.
Я остановилась, не сразу осознавая, что эти слова адресованы мне.
— Эмили… — голос предательски дрогнул. — Я думала, мы сегодня вместе.
Она закатила глаза, и в этом жесте было столько раздражения, что мне стало стыдно за собственные ожидания.
— Ну сколько можно, мама, — сказала она резко. — Ты постоянно этого хочешь. Папа же присылает тебе деньги, живи наконец для себя, перестань меня душить.
Эти слова обрушились на меня, как удар.
Папа присылает деньги.
Живи для себя.
Душишь.
Я не нашла, что ответить. Все фразы рассыпались, как старые фотографии, вывалившиеся из альбома. Я просто развернулась и пошла домой.
Этот путь был длиннее, чем когда-либо. Я шла среди смеющихся пар, семей с детьми, людей с мороженым и пакетами, и чувствовала себя прозрачной, ненужной, лишней в этом мире, который когда-то был моим.
Дома я положила сумку, села за стол, посмотрела на нетронутые булочки и заплакала так, как не плакала много лет, беззвучно, тяжело, с ощущением, что внутри что-то окончательно надломилось.
Ночью я почти не спала. Перед глазами всплывали картины прошлого: Эмили с испачканными краской пальцами, Эмили, засыпающая у меня на плече, Эмили, смеющаяся на кухне, когда мы вместе украшали кексы. Я не понимала, в какой момент между нами выросла эта холодная стена, и где именно я допустила ошибку.
Утром я позвонила ей, надеясь услышать хотя бы тень раскаяния.
— Мам, я сейчас очень занята, — сказала она сухо. — Давай позже.
Позже так и не наступило.
Соседка зашла с чаем, говорила что-то об этом поколении, о том, что дети не всегда понимают сразу, но её слова скользили мимо, не находя во мне отклика. Я сидела, смотрела на старые фотографии и думала о том, как легко можно стать чужой в жизни человека, ради которого ты когда-то отдала всё.
Теперь моя квартира тиха, и в этой тишине слишком много мыслей, слишком много воспоминаний, слишком много несказанных слов. Я всё ещё надеюсь, что однажды она вспомнит, позвонит, вернётся, но с каждым днём эта надежда становится всё тоньше, почти невесомой.
Я осталась одна, с остывшими булочками и сердцем, которое всё ещё любит, несмотря ни на что, потому что материнская любовь не умеет выключаться, даже когда её больше не ждут.
