Когда мой отец умер, мне казалось, что жизнь закончилась в ту же секунду, когда врач опустил глаза и тихо сказал, что инсульт был мгновенным и шансов не оставил. Пятьдесят восемь лет, крепкий, живой, всегда идущий чуть быстрее времени, будто спешащий всё успеть, и вдруг — пустота, в которую невозможно вдохнуть.
Я стояла на кладбище, чувствуя, как холод проникает сквозь обувь, как влажная земля пахнет тяжёлой, окончательной правдой, и смотрела, как гроб медленно исчезает под землёй, будто вместе с ним уходит всё, что удерживало меня в этом мире. Отец был для меня не просто родителем, он был моей единственной опорой с тех пор, как мама умерла, когда мне исполнилось десять, и с того дня он взял на себя сразу всё — заботу, страхи, поддержку, разговоры по ночам, когда казалось, что жизнь слишком большая и страшная для ребёнка.
Рядом стояла Светлана — женщина, которая официально была его женой последние восемь лет и которую я так и не смогла назвать матерью, даже мысленно. Она была безупречно одета, словно шла не на похороны, а на приём, белое платье подчёркивало её худобу, жемчуг на шее ловил солнечные блики, а на лице не было ни одной трещины, ни одного признака утраты.
— Пора ехать, — произнесла она ровным, отстранённым голосом, поправляя очки. — Скоро начнут приезжать люди.
Я ничего не ответила, потому что внутри всё было занято только одной мыслью — как теперь жить без человека, который знал меня лучше, чем я сама.
Дом, в который мы вернулись после кладбища, был единственным местом, которое я когда-либо называла домом без оговорок. Я ходила по комнатам, касалась спинок кресел, дверных косяков, стола на кухне, где мы пили чай по вечерам, и каждый шаг отзывался воспоминаниями, слишком живыми и слишком больными. Здесь отец читал мне книги, здесь мы спорили о жизни, здесь он учил меня смотреть в телескоп на звёзды и говорил, что мир огромный, но всегда нужно помнить, откуда ты родом.
Светлана нашла меня в его кабинете, где всё ещё стоял его запах — смесь бумаги, кофе и чего-то родного, что невозможно повторить.
— Он бы не хотел, чтобы ты так себя изводила, — сказала она без участия. — Жизнь продолжается.
Я сжала руки, чтобы не сказать лишнего, и попросила всего лишь пару дней остаться в доме, разобрать его вещи, попрощаться по-настоящему.
— До выходных можешь побыть, — ответила она, даже не глядя на меня. — Потом обсудим детали.
Слово «детали» прозвучало как угроза, но я решила не обострять, потому что слишком устала, слишком болела, чтобы ещё и воевать.
Я уехала за своими вещами, стараясь убедить себя, что всё уладится, что отец бы не допустил несправедливости, что его дом всегда останется моим убежищем.
Когда я вернулась в понедельник, мой ключ не провернулся в замке.
Я попыталась снова, сильнее, потом ещё раз, и только тогда заметила конверт, приклеенный к двери. Моё имя было выведено знакомым, аккуратным почерком.
Внутри лежала записка.
«Алина.
Этот дом теперь принадлежит мне.
Ты здесь всегда была лишь временной частью чужой жизни.
Замки заменены.
Мои дети переезжают сюда, но тебе здесь больше нет места.
Пора повзрослеть и идти дальше.
Светлана».
Я стояла, не чувствуя ног, с чемоданами у дверей, где прошла вся моя жизнь, и понимала, что потеряла не только отца, но и последнее место, где могла чувствовать себя защищённой.
Я стучала, звонила, кричала её имя, пока соседи не вызвали полицию, и когда офицер попросил меня успокоиться, я смогла только прошептать:
— Это дом моего отца.
— Мне жаль, — ответил он тихо, избегая моего взгляда. — Но владелица просит вас покинуть территорию.
Вечером, среди коробок с остатками прошлого, зазвонил телефон.
— Алина, это Сергей Петрович, — раздался спокойный мужской голос. — Я был юристом вашего отца. Нам нужно встретиться и поговорить о завещании.
— Она выгнала меня, — сказала я, и голос сорвался.
На следующий день я сидела в его кабинете, чувствуя себя пустой оболочкой.
— Полгода назад ваш отец изменил завещание, — произнёс он, аккуратно складывая бумаги. — Дом был оформлен в доверительное управление на ваше имя.
— То есть… он мой?
— Юридически и фактически, — подтвердил он. — Светлана не имела права менять замки и выгонять вас.
Я не знала, плакать или смеяться, потому что впервые за всё это время почувствовала, что отец всё ещё рядом, что он подумал обо мне наперёд.
— Он знал, с кем живёт, — добавил юрист. — И хотел вас защитить.
Я молчала три недели, позволяя Светлане наслаждаться мнимой победой.
А потом документы были поданы, и судебное уведомление легло ей в руки.
Когда её номер высветился на экране телефона, я даже не дослушала крик, просто отключила звук.
Суд был коротким и холодным, потому что факты не оставляли пространства для лжи.
У неё был месяц, чтобы съехать.
Она не ушла.
На тридцать первый день я вернулась в дом вместе со слесарем, судебными исполнителями и грузчиками, держа в руках приказ и ключи.
Светлана стояла в дверях, и в её глазах впервые я увидела не уверенность, а страх.
— Ты думаешь, можешь всё отнять, — прошипела она.
— Я просто возвращаю то, что мне оставил отец, — ответила я.
Когда дверь закрылась за ней, дом снова стал тихим, и в этой тишине я поняла, что любовь иногда сильнее смерти и способна защитить даже тогда, когда человека больше нет рядом.
