Он даже не посмотрел в лицо, когда задел меня плечом в узком коридоре московского офиса, где воздух всегда пахнет кофе, пластиком и чужими амбициями, и бросил сквозь зубы с той же ленивой злостью, с какой когда-то швырял слова мне в спину:
— Смотри, куда прёшь, курица.
Плечо у него осталось таким же — сухим, костлявым, холодным, будто в нём никогда не было ни тепла, ни сомнений, ни способности чувствовать чужую боль. Запах дешёвого одеколона, пота и прокуренной одежды ударил в нос и мгновенно протащил меня назад, в годы, которые я старалась не вспоминать, в кухню с облупленными стенами, в постоянный дым и ощущение, что я мешаю просто своим существованием.
Я пошатнулась, и тяжёлая папка с документами, которую я несла для Виктора, выскользнула из рук и с глухим звуком упала на ковровое покрытие. Бумаги разъехались, словно символ того, как когда-то рассыпалась моя жизнь, и я на мгновение замерла, не поднимая глаз.
Он меня не узнал.
Для него я была лишь очередной безликой сотрудницей, одной из сотен женщин, которые, по его мнению, случайно оказались в офисе и мешают ему жить. Он окинул меня быстрым, презрительным взглядом, задержался на туфлях, на аккуратном пальто, подобранном Виктором, и скривил губы.
— Набрали кого попало, — пробурчал он и, даже не подумав извиниться, пошёл дальше, уверенный в своей правоте, как всегда.
Я медленно выпрямилась, собрала бумаги, чувствуя, как пальцы дрожат не от обиды, а от странного, липкого ощущения дежавю, от холодного узнавания того, что прошлое не исчезает, а просто ждёт удобного момента, чтобы напомнить о себе.
Я изменилась. Это было очевидно даже мне самой. Новая стрижка, уверенные движения, спокойствие, которое раньше мне было недоступно, дорогой костюм, в котором я не чувствовала себя переодетой, а была собой. Всё это стало не маской, а результатом долгого пути. Он же остался прежним — та же сутулость, та же походка человека, вечно недовольного миром и убеждённого, что ему все должны.
Внутри что-то оборвалось, но не с болью, а с холодной ясностью.
Я пошла за ним, не торопясь, не для того чтобы что-то сказать или доказать, а чтобы просто увидеть, кем он стал, если вообще стал кем-то, кроме того человека, который когда-то выгнал меня из дома с одним чемоданом и словами, от которых хотелось исчезнуть.
Он остановился у стойки секретаря.
— Ладочка, солнышко, — протянул он тем самым тоном, которым умел пользоваться, когда ему что-то было нужно. — Шеф у себя? Надо срочно подписать отчёт, а то ребята без премии останутся.
Лада подняла глаза от монитора, вежливая, спокойная.
— Виктор Кириллович на совещании.
— В обед? — он усмехнулся. — Да брось. Скажи, что это Лавров. Он знает, я просто так не беспокою.
Я остановилась у панорамного окна. Внизу шумела Москва, город, который когда-то казался мне враждебным и равнодушным, а теперь стал фоном моей новой жизни. Он по-прежнему меня не видел. Был слишком занят собой.
Он не знал, что за его спиной стоит не просто женщина из прошлого, а человек, способный одним коротким разговором изменить его привычный порядок вещей.
Когда он развернулся, наши взгляды встретились.
Я не отвела глаза.
Я смотрела спокойно, без злости, без желания мстить, с тем странным интересом, который возникает, когда смотришь на то, что больше не имеет над тобой власти.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, затем растерянность, потом раздражение. Он нахмурился, пытаясь сопоставить образ, но прошлое не сложилось в цельную картину.
Он отвернулся и ушёл.
Я достала телефон.
— Дорогой, — сказала я Виктору, когда он ответил. — У меня к тебе небольшая просьба. Нет, не увольнять. Это было бы слишком просто.
На следующий день для Олега Лаврова начался период, который он позже будет вспоминать как самый странный и изматывающий в своей карьере. Его перевели на новый проект, назвав его перспективным и важным, хотя на деле это была монотонная сверка архивов за пять лет, работа, требующая терпения, внимания и смирения — всего того, что он презирал.
Руководителем проекта стал Пётр Семёнович, человек пожилой, въедливый и принципиальный, получивший от генерального директора туманную, но жёсткую установку — проверить сотрудника на прочность.
Я сидела в кафетерии, когда услышала обрывки разговоров.
— Его сегодня опять при всех отчитали, — шептала одна из бухгалтеров. — За запятую в накладной.
— Он орёт, что его подставляют, — отвечала другая. — Говорит, что раньше такого не было.
Через неделю я встретила его у лифта. Он выглядел хуже, чем я ожидала. Помятый, злой, с покрасневшими глазами человека, который плохо спит и ещё хуже понимает, что происходит.
— Эти лифты вечно ползут, — бросил он в пустоту. — Как и вся эта контора.
Я нажала кнопку нужного этажа.
— Иногда дело не в лифте, — сказала я спокойно. — А в том, кто в нём едет.
Он резко повернулся.
— Что?
— Для некоторых этажей нужен пропуск, — ответила я, улыбнувшись. — И он есть не у всех.
Двери открылись. Я вышла, оставив его в кабине с вопросами, на которые у него не было ответов.
Ответы он нашёл позже.
На внутреннем портале, среди корпоративных новостей и фотографий с мероприятий. Он смотрел на экран долго, не моргая, пока реальность не сложилась в неоспоримую картину: генеральный директор и его жена. Я.
В этот момент рухнул не только его мир, но и та иллюзия власти, в которой он жил годами.
А я впервые за долгое время почувствовала не злорадство, а тихое, почти болезненное освобождение.
