Я хорошо помню этот утренний свет, слишком яркий и слишком чужой, будто он не имел ко мне никакого отношения, словно день начинался не для меня, а для всех остальных женщин, которые уже смеялись, плакали от счастья и принимали цветы под окнами роддома, пока я сидела на кровати и осторожно придерживала свёрток, внутри которого тихо дышал мой сын, такой маленький, такой тёплый и ещё совсем не знающий, что его первый день в этом мире начался с предательства.
— Ну что, мамочка, готовы на выписку? — медсестра говорила бодро, как всегда, словно каждая женщина в этой палате проживала одинаковое счастье. — Папы уже вовсю суетятся, фотографы бегают, шары летают.
Она улыбнулась и передала мне Тимошу, аккуратно поправив одеяло, и в этой улыбке не было ни капли фальши, потому что она ещё не знала, что мой праздник отменился.
Я подошла к окну, прижала сына к груди и стала искать глазами Игоря, его машину, его фигуру, его привычную походку, в которой всегда было немного самоуверенной спешки, будто он всегда куда-то опаздывал, даже когда никуда не спешил.
Под окнами стояли чужие мужчины, обнимающие женщин, передающие букеты, целующие детей, и всё это выглядело как кадр из фильма, в котором я внезапно оказалась лишней.
Телефон завибрировал в кармане халата, и сердце дёрнулось резко и больно, будто внутри что-то сорвалось с крючка.
Игорь.
— Алло, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты где? Нас уже выписывают, мы готовы.
В ответ я услышала не его дыхание и не шум улицы возле роддома, а гул, знакомый до противной дрожи, потому что этот гул невозможно спутать ни с чем.
Аэропорт.
И ещё чей-то смех, женский, звонкий, слишком близкий.
— Ань, привет, — сказал он так, будто между нами ничего не произошло и не происходило. — Слушай, тут такая история… Я сегодня не приеду.
Слова упали не сразу, они будто повисли в воздухе, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно он сказал.
— В каком смысле не приедешь? — я даже не повысила голос, потому что мозг ещё отказывался принимать реальность. — У нас выписка. У нас сын.
— Да я понимаю, — он говорил легко, слишком легко, словно обсуждал не собственную семью, а отменённую встречу. — Просто подвернулась горящая путёвка, ну реально грех было не взять. Я улетаю отдохнуть.
Я смотрела на Тимошу, на его крохотный нос, на ресницы, которые чуть подрагивали во сне, и в этот момент он был единственным настоящим существом в моей жизни, а всё остальное казалось декорациями.
— Куда ты улетаешь, Игорь? — спросила я тише. — И с кем.
Он замолчал, и эта пауза была длиннее любого ответа.
— Аня, ну зачем ты начинаешь, — наконец сказал он. — Я просто устал. Я имею право на отдых.
— А мы? — слова вырвались сами. — Мы с сыном тоже имеем право?
— Да всё нормально будет, — в его голосе появилась раздражённая нотка. — Я твоей маме позвонил, она тебя встретит. Или такси возьмёшь, я деньги перевёл.
Деньги.
Он произнёс это слово так, будто этим можно было закрыть любой вопрос, любую боль, любую пустоту.
— Ты один летишь? — спросила я, уже зная ответ.
— Ань, у меня посадка, — быстро сказал он. — Не накручивай себя. Созвонимся позже.
Короткие гудки прозвучали так громко, будто кто-то захлопнул дверь прямо у меня перед лицом.
Я стояла посреди палаты, в которой ещё недавно мечтала начать новую жизнь, и чувствовала, как внутри что-то медленно остывает, превращаясь в тяжёлый, неподвижный камень.
— Ну что, папа уже приехал? — заглянула медсестра.
— Нет, — ответила я, не поднимая глаз. — Наш папа улетел отдыхать.
Я не плакала, потому что слёзы почему-то не шли, будто организм решил сохранить их на потом, для чего-то более страшного.
Я набрала номер мамы.
— Мам, — голос всё-таки дрогнул. — Ты можешь за нами приехать?.. Да, прямо сейчас. Забери нас.
Отец приехал на старых «Жигулях», молча открыл дверь, так же молча взял у меня сына, неловко, но бережно, будто держал не младенца, а что-то бесконечно ценное и хрупкое.
Он не сказал ни слова, и в этом молчании было больше поддержки, чем в любых утешениях.
Дорога в деревню тянулась бесконечно долго, за окном мелькали поля, редкие дома, серое небо, и я понимала, что возвращаюсь туда, откуда когда-то уехала, уверенная, что больше никогда не буду нуждаться ни в этом доме, ни в этой жизни.
Первые недели стали сплошным туманом, в котором слились плач Тимоши, бессонные ночи и моё ощущение полной ненужности.
Мама молча помогала, отец почти не разговаривал, и я знала, что он не злится, он просто разочарован, потому что его страхи оказались правдой.
А потом Игорь позвонил.
— Привет, — сказал он весело, будто мы расстались на хорошей ноте. — Ну как вы там?
Я смотрела на сына, который улыбался во сне, и понимала, что теперь моя жизнь будет строиться не вокруг его слов и обещаний, а вокруг этого маленького человека, ради которого мне придётся стать сильнее, чем я когда-либо хотела быть.
И именно в этот момент, посреди старого дома, среди запаха печи и детского молока, я впервые почувствовала не только боль, но и тихую, упрямую надежду, которая не кричала, не обещала счастья, но просто была, несмотря ни на что.
