В тот вечер Вера держала в руках глянцевый туристический буклет и чувствовала, как внутри медленно, почти незаметно, рождается надежда, та самая тихая надежда, которую она годами запрещала себе чувствовать, потому что надежда в её жизни всегда оказывалась лишней, неудобной и мешающей другим. На развороте был океан — небо, растворённое в воде, белая линия горизонта и ощущение свободы, которое невозможно было объяснить словами, но можно было узнать сердцем.
— Хватит уже мусолить этот отпуск, — резко бросил Егор, не отрывая взгляда от экрана телевизора, и пульт, вылетев из его руки, глухо ударился о диван. — Инна приезжает завтра. С семьёй. Мы никуда не едем.
Эти слова прозвучали так, будто кто-то внезапно открыл окно посреди зимы, и в комнату ворвался ледяной воздух. Вера не сразу поняла смысл сказанного, потому что мозг отказывался принимать реальность, в которой всё, что она берегла, считала, откладывала и выстраивала, обрывается одной фразой, брошенной вскользь, без объяснений и без сожаления.
— Что значит «не едем»? — её голос прозвучал тихо, почти спокойно, и именно это спокойствие было самым опасным.
— То и значит, — Егор лениво переключал каналы, словно обсуждал погоду или список покупок. — Инна приедет с детьми, Андрей тоже будет. Они поживут у нас месяц.
Месяц. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, вязкое, давящее, словно бетонная плита, медленно опускающаяся на грудь.
— Мы планировали эту поездку с зимы, — сказала Вера, медленно опуская буклет на стол. — Я уже всё оплатила. Билеты, жильё. Я ждала этого год.
— Не драматизируй, — раздражённо отмахнулся он. — Семья важнее твоих фантазий про море.
Фантазий.
Она вспомнила, как по вечерам, когда он уже спал, сидела с калькулятором и тетрадкой, вычеркивая расходы, отказываясь от новой одежды, от косметики, от мелких радостей, потому что море казалось единственным местом, где она могла снова почувствовать себя живой, а не функцией, встроенной в чужую жизнь.
— Когда я в последний раз отдыхала, Егор? — она подняла на него глаза. — Не обслуживала, не тянула, не решала, а просто отдыхала.
— Опять начинаешь, — он повысил громкость. — Инна — моя сестра. Вопрос закрыт.
Инна. Она появлялась каждое лето, как стихийное бедствие, приводя с собой троих детей, мужа и ощущение, что дом Веры перестаёт быть её домом, превращаясь в проходной двор, где она обязана быть вечно благодарной за то, что ей вообще разрешили находиться рядом.
— Я не против семьи, — сказала Вера, чувствуя, как внутри медленно закипает глухая боль. — Я против того, что меня снова ставят перед фактом. Я тоже человек.
— Человек хочет на пляж, — усмехнулся он. — Нашла трагедию.
Она смотрела на мужчину, с которым прожила пятнадцать лет, и впервые отчётливо понимала, что между ними стоит не усталость, не быт и не привычка, а глухая, непробиваемая стена равнодушия, за которой ей нет места.
— Я хочу быть собой, — сказала она. — А не поваром, няней и горничной для твоих родственников.
— Это дети моей сестры, — вспыхнул он.
— Которые разрушают дом, — сорвалось у неё. — А их мать будет лежать на диване и жаловаться на жизнь.
Он хлопнул ладонью по столу, и разговор оборвался, так и не начавшись по-настоящему.
На следующее утро подъехала машина, и вместе с ней в дом ворвался хаос. Крики, чемоданы, грязные следы, запахи чужих духов и сигарет. Инна смеялась, командовала, требовала кондиционер, дети бегали, трогали всё подряд, а Вера стояла посреди этого водоворота и чувствовала, как её собственная жизнь медленно вытекает сквозь пальцы.
— Ты же хозяйка, — бросила Инна, усаживаясь в гостиной. — Разберёшься.
Три дня дом жил в режиме катастрофы. Разбитая посуда, исписанные стены, истерики, стиранное по ночам бельё и ощущение, что её просто стерли, как ненужную деталь.
На четвёртый день зазвонил телефон.
— Вера Николаевна, у нас возникла замена по вашему туру. Если вы сможете выехать сегодня, условия будут даже лучше.
Сегодня.
Она стояла на кухне, держала трубку и смотрела на блин, догорающий на сковороде, и вдруг поняла, что это не случайность, а шанс, который бывает раз в жизни.
— Присылайте билеты, — сказала она.
Когда Инна увидела чемодан, её лицо исказилось от возмущения.
— Ты не можешь уехать. А как же мы?
— А как же я? — спокойно ответила Вера.
Егор кричал, называл её эгоисткой, безответственной, незрелой, но слова больше не ранили, потому что внутри уже что-то окончательно встало на место.
— Я устала быть удобной, — сказала она и вышла за дверь.
Море приняло её тихо, без вопросов и упрёков. Там она впервые за много лет просыпалась без тревоги, без чувства вины, без необходимости кому-то что-то доказывать.
Когда она сказала Егору, что не вернётся, он долго молчал, а потом спросил, искренне не понимая:
— Что я сделал не так?
— Ты ничего не делал, — ответила она. — И в этом была вся проблема.
Через полгода у неё была новая квартира, новая работа и ощущение, что жизнь наконец принадлежит ей. И где-то далеко шумело море, не как мечта, а как обещание, которое она больше никому не позволит отнять.
