Он произнёс это так спокойно, будто сообщал о переносе встречи или о том, что в магазине снова подорожал хлеб, и именно эта будничность сломала Катю сильнее любых криков, потому что в его голосе не было ни сомнений, ни сожаления, ни попытки смягчить удар, а только усталое, окончательное решение, от которого внутри сразу стало пусто.
Она стояла у раковины с тарелкой в руках, вода продолжала литься, заполняя мойку, пена медленно оседала, и этот монотонный звук вдруг стал невыносимо громким, словно подчёркивал тишину, в которой рушилась её жизнь. Катя не повернулась сразу, потому что чувствовала, что если сейчас посмотрит на него, то либо расплачется, либо скажет что-то такое, после чего уже нельзя будет вернуться назад.
Она переспросила, почти не веря, что правильно расслышала, надеясь, что слова исказились, что это всего лишь неудачная формулировка, но он повторил, не меняя интонации, сообщив, что его мать будет жить здесь, а ей придётся пожить где-нибудь ещё, временно, пока ситуация не изменится.
Катя закрыла кран, аккуратно поставила тарелку на сушку, хотя руки дрожали так, что она едва не выронила её, и только потом повернулась, чувствуя, как внутри поднимается волна, состоящая из боли, обиды и растерянности, от которой перехватывало дыхание.
Она напомнила ему, что это её квартира, что именно она покупала её, что именно она выплачивает ипотеку, что каждый метр этих стен оплачен её работой, её бессонными ночами и её страхом не справиться. Он выслушал это молча, закурив сигарету прямо на кухне, прекрасно зная, как она ненавидит запах табака в доме, и ответил, что они в браке, а значит, всё общее, и этот аргумент он произнёс так уверенно, словно ставил точку в разговоре.
Катя почувствовала, как внутри всё сжимается. Она сказала, что квартира оформлена на неё, что он не имеет права выставлять её за дверь, но он лишь пожал плечами и заговорил о матери, о её возрасте, о больном сердце и давлении, о том, что она больше не может жить одна, и что этот вопрос не подлежит обсуждению.
Катя пыталась объяснить, что она не против помощи, не против заботы, не против того, чтобы его мать жила с ними, но не ценой изгнания из собственного дома, однако он смотрел на неё так, будто она говорила что-то совершенно неуместное, будто её чувства были лишними в этой схеме, где всё уже давно расставлено по местам.
Он спросил, где, по её мнению, должна жить его мать, и в этом вопросе не было поиска решения, а только заранее заготовленный ответ. Катя напомнила о трёхкомнатной квартире в центре, но он сразу возразил, сказав, что там нет лифта, что пожилой женщине тяжело подниматься, что здесь первый этаж, рядом поликлиника и магазины, и что это единственный разумный вариант.
Тогда Катя поняла, что решения принимались без неё, что разговор нужен был не для обсуждения, а для уведомления, и от этого осознания стало особенно больно. Она сказала, что они семья, что такие вопросы решаются вместе, но он ответил, что вместе решают тогда, когда есть выбор, а здесь всё очевидно, потому что мать старая и больная, а кто о ней позаботится, если не сын.
Катя спросила, кто тогда позаботится о жене, если не муж, и в этот момент он встал, резко отодвинув стул, и заговорил о том, что это его мать, женщина, которая его родила и одна подняла после смерти отца, и в его голосе было столько пафоса и правоты, что у Кати перехватило горло.
Она попыталась объяснить, что забота не должна разрушать брак, что можно помогать деньгами, навещать, возить к врачам, но он произнёс фразу, от которой внутри что-то окончательно надломилось, сказав, что вместе они жить не будут, потому что она уходит.
Именно в этот момент в кухню вошла Антонина Васильевна, высокая, прямая, с туго собранными седыми волосами и едва заметной улыбкой на губах. Она спросила, не поссорились ли они, и Вадим тут же поспешил заверить её, что всё хорошо, что они просто обсуждали планы, и эта поспешность была особенно унизительной.
Свекровь окинула взглядом кухню, сделала замечание о курении, и Вадим тут же извинился, как провинившийся мальчик, пообещав, что больше не будет. Катя смотрела на это с изумлением, понимая, что рядом с матерью он мгновенно превращается в ребёнка, а она сама становится лишней.
Антонина Васильевна заметила, что Катя бледная, сделала колкий комментарий о возрасте, напомнив, что тридцать семь — это уже не девчонка, и Катя стиснула зубы, потому что эти уколы она слышала годами, так же как и намёки на отсутствие детей и недостойность её роли жены.
Когда Вадим предложил матери отдохнуть и показать, где она будет жить, Катя услышала, как они обсуждают расстановку мебели, и тогда стало ясно, что чемодан привезли заранее, что решение было принято окончательно и бесповоротно.
Катя позвонила подруге и попросила приютить её хотя бы на ночь, а затем пошла в спальню собирать вещи. Антонина Васильевна уже стояла там, оценивающе разглядывая комнату и рассуждая о том, что шкаф нужно передвинуть, а фотографии убрать. Катя посмотрела на свадебные снимки и услышала, как свекровь спокойно сообщает, что теперь это её комната и ей должно быть уютно.
Когда Катя спросила, где будут спать они с мужем, он ответил, что она сама сказала, что уходит, не глядя ей в глаза. Она складывала вещи, чувствуя, как дрожат руки, и тихо спросила, понимает ли он, что делает, на что он ответил, что делает то, что должен.
Она спросила, где ей жить, а он сказал, что у неё есть друзья и родные, и тогда Катя произнесла, что у неё есть муж, вернее, был, и в этот момент окончательно поняла, что всё закончилось.
Когда она застегнула сумку и вышла в прихожую, Вадим попытался остановить её, сказав, что это ненадолго, но она уже знала, что «ненадолго» может растянуться на годы, потому что его мать не больна, она просто привыкла командовать, и он всегда позволял ей это делать.
Катя вышла, закрыв за собой дверь, и в этот момент поняла, что потеряла не дом, а иллюзию семьи, в которой для неё больше не было места.
