Ольга не спала почти всю ночь, потому что внутри неё будто билось слишком большое сердце, которому не хватало места в груди, и каждое биение отзывалось тревогой, ожиданием и странной уверенностью в том, что завтрашний день изменит её жизнь окончательно и бесповоротно. Утром она смотрела на своё отражение в зеркале и видела не просто невесту в белом платье, а женщину, которая наконец-то получит заслуженную награду за годы терпения, съёмные комнаты с облезлыми обоями, вечные разговоры о деньгах и постоянное чувство временности, от которого устаёшь больше, чем от физической работы.
Пять лет они с Сергеем жили как на чемоданах, переезжая из одной съёмной квартиры в другую, привыкая к чужой мебели, чужим запахам и чужим правилам, и Ольга всегда говорила себе, что это ненадолго, что всё обязательно изменится, что родители не оставят её без поддержки, ведь в их семье так было принято, ведь её старшему брату когда-то подарили квартиру, и это считалось чем-то естественным, почти обязательным, как если бы любовь к детям измерялась квадратными метрами.
Родители радовались свадьбе, родственники улыбались, подруги говорили, что Ольге повезло, и она верила в это с той наивной, почти детской уверенностью, которая бывает у людей, привыкших ждать от мира справедливости, потому что иначе жить становится слишком больно. Она была уверена, что родители всё понимают, что они не допустят, чтобы их дочь начинала семейную жизнь с пустыми руками и тяжёлым грузом ипотеки, о которой Сергей однажды осторожно заговорил, словно проверяя почву.
— Нет, — тогда сказала она жёстко, даже не пытаясь смягчить тон, потому что внутри неё всё уже было решено.
— Мы не будем влазить в долги, это не для нас.
Сергей посмотрел на неё внимательно, с той смесью усталости и сомнения, которую она замечала всё чаще, но предпочитала не придавать значения.
— А как мы будем жить, Оля, если ничего не изменится, если так и останемся по съёмным углам, — сказал он тихо, без упрёка, но с той самой тревогой, которую невозможно скрыть.
— Изменится, — ответила она уверенно, будто произносила заклинание.
— Нам на свадьбу подарят жильё, я в этом не сомневаюсь.
— Кто сказал, что подарят, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Никто не говорил, — пожала она плечами.
— Это и так понятно. Родители. Они же не хуже сделали для брата.
Сергей больше не спорил, потому что спорить с чужими ожиданиями — всё равно что пытаться остановить поезд руками, и он лишь кивнул, оставив эту тему, но где-то глубоко внутри у него уже тогда зародилось нехорошее предчувствие, которое он не решался озвучить, чтобы не разрушить её уверенность.
За несколько дней до свадьбы это предчувствие неожиданно передалось и Ольге, словно тревога была заразной, и она вдруг поймала себя на том, что прокручивает в голове возможные варианты, представляя лица родителей, их слова, их подарки, и впервые за долгое время сомнение больно кольнуло её изнутри. Она решила поговорить с матерью, не прямо, не в лоб, а осторожно, как человек, который боится услышать правду, но всё же хочет к ней прикоснуться.
— Было бы так здорово получить такой же подарок, как у брата, — сказала она будто бы между делом, стараясь говорить легко и непринуждённо.
Мать рассмеялась, но этот смех показался Ольге каким-то натянутым, неискренним.
— Конечно, от такого никто бы не отказался, — ответила Людмила Васильевна и отвела взгляд.
И именно этот жест, этот опущенный взгляд, Ольга почему-то восприняла как подтверждение своих ожиданий, как молчаливое согласие, как знак того, что всё идёт по плану, и она снова успокоилась, отогнав сомнения, потому что сомневаться перед свадьбой — значит портить себе счастье.
В день торжества она сияла так, что гости шептались между собой, отмечая, какая она красивая и счастливая, и Ольга действительно была счастлива, потому что в её голове уже существовала новая жизнь, в которой были собственные ключи, собственная кухня, собственная ванная, где можно не бояться оставить полотенце не так повешенным. Она шла в загс с лёгким сердцем, уверенная, что за этим днём последует ещё один, не менее важный, когда ей передадут ключи от будущего.
Регистрация прошла быстро, почти незаметно, как будто всё главное должно было случиться позже, и после прогулки по городу, фотографий и поздравлений они приехали в ресторан, где музыка, смех и звон бокалов сливались в единый фон, сквозь который Ольга с трудом пробивалась мыслями к главному моменту вечера.
Она ждала его, как ждут кульминации, как ждут развязки долгой истории, и когда тамада наконец объявил время подарков, сердце её заколотилось так сильно, что она едва слышала слова гостей. Родители Сергея вручили конверт, сказали тёплые, правильные слова, и Ольга вежливо улыбнулась, поблагодарила, не придав этому особого значения, потому что всё самое важное, как она была уверена, ещё впереди.
Когда к микрофону вышли её родители, она уже почти не слушала их речь, потому что в голове у неё крутилась одна-единственная мысль, одна-единственная картинка, в которой мать или отец протягивают ей связку ключей, и этот момент становится символом начала новой жизни. Она стояла с улыбкой, не замечая, как слова родителей проходят мимо, как гости переглядываются, как в руках у матери оказывается нечто совсем не похожее на то, чего она ждала.
Когда Людмила Васильевна протянула ей тонкую книжечку, Ольга сначала не поняла, что это, потому что реальность иногда требует времени, чтобы догнать ожидания.
— Зачем мне это, — спросила она ровным, почти пустым голосом, глядя на инструкцию.
— А где ключи.
Мать растерянно моргнула, словно не сразу поняла вопрос.
— Какие ключи, — тихо переспросила она.
— Там… к духовке ничего не было.
Эти слова прозвучали как насмешка, как жестокая шутка, и Ольга почувствовала, как внутри неё что-то ломается, трескается, осыпается, оставляя после себя пустоту и жгучий стыд.
— К какой духовке, — голос её дрогнул, но она уже не могла остановиться.
— Зачем мне ваша духовка, вы что, издеваетесь. Где ключи от квартиры.
Гости притихли, музыка будто стала тише, и в этом напряжённом молчании слова матери прозвучали особенно жалко.
— Ну… да, — сказала Людмила Васильевна, покраснев.
— Мы подумали, что это полезно для хозяйства.
— Скажи, что это шутка, — Ольга смотрела на неё так, будто от этого взгляда зависела вся её жизнь.
— Скажи, что ты просто решила меня проверить.
Мать опустила глаза, и в этот момент стало окончательно ясно, что никакой квартиры не было и не будет, что все эти годы ожиданий существовали только в голове Ольги, что никто ничего не обещал, но и никто не спешил развеять её иллюзии.
— Ольга, прекрати, — попытался вмешаться отец, но его голос утонул в шуме крови, стучащей у неё в висках.
Она резко развернулась, схватила бокал со стола, и этот жест был не столько проявлением гнева, сколько отчаянной попыткой выплеснуть боль, которая не находила выхода, и стекло разлетелось по полу, отражая свет люстр, как разбитая мечта, осколки которой невозможно собрать обратно. Ольга выбежала из зала, оставив за собой шёпот, взгляды и ощущение неловкости, которое повисло в воздухе, потому что никто не знал, как правильно реагировать на чужое разрушенное ожидание.
На улице было прохладно, и она стояла, прижимая руки к груди, понимая, что свадьба, о которой она мечтала, стала точкой, где иллюзии столкнулись с реальностью, и этот удар оказался слишком сильным. Она вдруг осознала, что больше всего её ранило даже не отсутствие квартиры, а чувство, что её надежды никто не счёл нужным остановить, что молчание родителей стало соучастием в её заблуждении, и это понимание оказалось тяжелее любого материального разочарования.
В тот вечер Ольга впервые почувствовала себя по-настоящему одинокой, несмотря на то, что вокруг было столько людей, и эта одиночество стало началом долгого пути, на котором ей предстояло научиться отличать ожидания от реальности и понимать, что иногда самые болезненные уроки приходят в самые торжественные дни, оставляя после себя не радость, а глубокий, но необходимый шрам.
