Эмма долго смотрела на экран, словно надеялась, что цифры исчезнут, если не шевелиться и не дышать слишком громко. Они были слишком большими, слишком реальными и слишком заслуженными, чтобы в них сразу поверить. Два года жизни, растворившиеся в бесконечных рабочих днях, ночных правках договоров, переговорах, на которых нельзя было ошибаться ни на слове, и ощущении, что ты постоянно доказываешь право просто быть на своём месте, внезапно превратились в одну строку в банковском приложении.
Она поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствует усталости, только странную, почти болезненную лёгкость, будто кто-то наконец разрешил ей выпрямить спину.
Лора заглянула в кабинет, осторожно, как будто боялась спугнуть это состояние.
— Эмма, ты так смотришь на монитор, будто там написано что-то, что меняет всю жизнь, — сказала она, ставя кружку на край стола и внимательно вглядываясь в её лицо.
Эмма медленно перевела взгляд и тихо ответила, не улыбаясь, но с дрожью в голосе.
— Они уже перевели бонус, и он оказался гораздо больше, чем я ожидала, настолько больше, что я до сих пор не понимаю, как вообще смогла это сделать.
Лора подошла ближе, посмотрела на экран и протянула долгий свист.
— Ты понимаешь, что теперь можешь позволить себе всё, о чём говорила все эти годы, не оглядываясь и не оправдываясь?
Эмма не ответила сразу. Она открыла вкладку с фотографиями Багам, которые годами сохраняла, как тайный талисман. Белый песок, прозрачная вода, домики над океаном, где никто не требует отчёта за каждый шаг и каждый потраченный фунт.
— Я просто хочу тишины, — наконец сказала она. — Хочу проснуться утром и не чувствовать, что должна всем вокруг просто за то, что существую.
Домой она вернулась с этим ощущением внутри, осторожным и хрупким, словно стеклянный шар. На кухне Маргарет, как всегда, мыла посуду, сосредоточенно и строго, будто порядок в раковине мог удержать порядок во всей жизни.
— Мам, мне нужно тебе кое-что сказать, — начала Эмма, стараясь говорить спокойно, хотя сердце билось быстрее обычного.
Маргарет обернулась, вытирая руки полотенцем, и посмотрела на неё с привычной внимательностью.
— Что-то случилось на работе или ты наконец-то принесла хорошие новости?
— Мне выплатили премию за тот контракт, и она оказалась очень большой, — сказала Эмма, чувствуя, как слова повисают в воздухе.
Маргарет замерла, затем медленно опустилась на стул, словно её внезапно подкосили ноги.
— Большой… это насколько большой? — спросила она, уже заранее улыбаясь.
Когда Эмма назвала сумму, Маргарет прикрыла рот рукой, а затем её лицо озарилось радостью, в которой было слишком много расчёта.
— Эмма, это же невероятно, это огромные деньги, я всегда знала, что ты справишься, — сказала она, а потом, не выдержав паузы, добавила: — Знаешь, мне в голову пришла замечательная идея, давай подарим эту премию Грейс на её тридцатилетие, для неё это будет лучший подарок в жизни.
Эмма почувствовала, как внутри что-то резко обрывается.
— Ты сейчас говоришь серьёзно и правда считаешь, что я должна отдать свои деньги просто потому, что у сестры юбилей? — спросила она, стараясь не сорваться.
— А почему нет, — спокойно ответила Маргарет. — Тридцать лет бывает один раз, Грейс сейчас тяжело, ей нужно почувствовать поддержку, а ты ещё молодая, у тебя всё впереди, ты ещё не раз заработаешь такие деньги.
В этот момент в кухню вошла Грейс, бросила пальто на стул и с интересом посмотрела на них.
— Я что-то пропустила или разговор действительно идёт обо мне? — спросила она, улыбаясь.
— Эмма получила огромную премию, и мы подумали, что это мог бы быть твой подарок на день рождения, — сказала Маргарет так, будто решение уже принято.
Эмма выпрямилась.
— Нет, это не «мы подумали», это вы решили без меня, — сказала она, чувствуя, как голос становится жёстче.
Грейс посмотрела на неё внимательно.
— И о какой сумме идёт речь?
Когда цифра прозвучала, Грейс медленно кивнула.
— Эмма, ты даже не представляешь, насколько это могло бы мне помочь, мне почти тридцать, я нигде толком не была, а ты ещё успеешь пожить для себя, — сказала она мягко, почти ласково.
— Я уже жила для всех, кроме себя, — ответила Эмма, и в её голосе появилась усталость. — Я училась, работала, проходила стажировки за копейки, ходила на десятки собеседований и платила за эту квартиру, пока ты искала себя.
— Не повышай тон, — резко вмешалась Маргарет. — Ты говоришь с сестрой, которой и так непросто.
— А мне просто? — Эмма посмотрела на мать. — Я оплачиваю счета, продукты, лекарства, работаю по двенадцать часов, а теперь вы ставите меня перед выбором, будто я вам что-то должна за свой успех.
— Ты стала эгоистичной, — сказала Маргарет устало. — Раньше ты была другой.
— Я просто перестала быть удобной, — тихо ответила Эмма.
Маргарет посмотрела на неё долгим, холодным взглядом.
— Если ты не хочешь помогать семье добровольно, тогда будь готова оплачивать всё сама, либо дели премию с сестрой, либо бери на себя все расходы, — сказала она медленно и отчётливо.
Эти слова прозвучали как приговор. В этот момент Эмма поняла, что дом, в котором она жила, всегда был условием, а любовь — счётом, который ей выставляли каждый месяц.
— Я поняла, — сказала она спокойно.
Она закрыла дверь своей комнаты, набрала номер Лоры и впервые за долгое время почувствовала, что её жизнь начинается не с радости, а с боли, за которой всё же скрывается свобода.
