После Нового года зима будто стала злее, хотя морозы были обычными, а снег лежал ровно и тихо, словно ничего страшного в этом мире произойти не могло. Именно в такие дни мама привезла их в детский дом, аккуратно поставив две маленькие сумки у входа, словно это была временная остановка, а не место, где детство ломается навсегда. Таня уже тогда чувствовала, что что-то не так, хотя старалась держаться, потому что рядом была Люда, совсем ещё крошечная, круглолицая, доверчивая, с глазами, которые не умели смотреть на людей с подозрением.
— Не ревите, — раздражённо говорила мама, расстёгивая на Люде пальтишко, — вы что, хотите, чтобы на меня тут пальцем показывали? Обстоятельства так сложились, я же не виновата. Вам здесь хорошо будет, потом ещё спасибо скажете.
Люда захлёбывалась плачем, не понимая слов, но чувствуя холод в мамином голосе, а Таня смотрела на всё это с таким напряжением, будто старалась запомнить каждую деталь, каждое движение, каждый взгляд, словно знала, что эти минуты потом будут возвращаться к ней по ночам, не давая уснуть.
— Я вас не бросаю, — шипела мама, наклоняясь ближе, — вот устроюсь, и сразу заберу. На Пасху приеду. Слышите? На Пасху.
Слово «Пасха» Таня запомнила крепче, чем собственный день рождения, потому что в нём было обещание, а обещаниям она тогда ещё верила.
До этого они жили у бабушки, и жизнь казалась пусть скромной, но тёплой, с запахом варёной картошки, печёных яблок и бабушкиных рук, всегда знавших, как утешить. На Николу Зимнего бабушки не стало, и мир рассыпался так быстро, что Таня не успела понять, где именно треснуло. Мама не была плохой в привычном смысле этого слова, она не пила, не кричала без причины, просто всё время говорила, что жизнь несправедлива, что бывший муж живёт как хочет, а ей одной с двумя детьми тяжело, и Таня слышала это так часто, что начинала думать, будто они и правда чья-то вина, чья-то ошибка.
В детдоме они привыкали долго и тяжело, держась друг за друга, как за последнюю ниточку, связывающую с прошлой жизнью. Воспитатели их жалели и любили, потому что девочки были тихими, не наглыми, всегда вместе. Таня с серьёзными тёмными глазами казалась старше своих лет, а Люда напоминала беленького колобка, доброго и беспомощного, который всё время искал глазами сестру.
— Тань, а когда Пасха? — шёпотом спрашивала Люда, дёргая её за рукав.
— Весной, — терпеливо отвечала Таня. — Помнишь, бабушка яйца красила?
— Помню, — кивала Люда, и на ресницах тут же появлялись слёзы.
Таня сама не знала, когда именно наступит этот день, и однажды решилась спросить у воспитательницы. Ирина Николаевна удивилась, потому что дети обычно ждут Нового года или дня рождения, но достала маленький карманный календарик и обвела дату кружочком.
— Вот здесь Пасха. А это сегодня. Видишь, сколько дней? Можно вычёркивать.
С этого дня Таня каждое утро аккуратно вычёркивала цифры, и хвостик дней до маминого приезда становился всё короче, а сердце всё сильнее сжималось от ожидания.
В Светлое Воскресенье Люда прибежала к ней, сжимая в кулачке красное яйцо.
— Тань, сегодня мама приедет, правда? Я так рада. А ты рада?
Таня улыбалась, хотя внутри всё дрожало, и они ждали. Сначала весело, потом настороженно, потом тихо, а к вечеру Таня уже не могла сдерживать слёзы, но делала вид, что всё хорошо, потому что Люда смотрела на неё с надеждой.
— Наверное, автобус застрял, — говорила Таня, обнимая сестру. — Дороги плохие, я слышала. Завтра приедет.
Но мама не приехала ни завтра, ни через неделю, ни позже, а Пасха стала словом, от которого у Тани сжималось горло.
Однажды утром Люды не оказалось рядом. Таня металась по спальне, пока воспитательница спокойно не сказала, что младшую забрала мама. Только спустя годы Таня узнала, что на неё саму мать написала отказную, решив, что одной девочки ей вполне достаточно.
Тане повезло, если вообще можно так сказать, потому что через два года её нашла тётя Валя, сестра отца, и забрала к себе. Сначала Таня называла её тётей, потом мамой, и это слово было другим, тёплым, настоящим.
Годы шли. Таня выучилась на медсестру, вышла замуж, родила сына, жила просто, без излишеств, но с ощущением, что у неё наконец есть дом. И вдруг письмо.
«Здравствуй, сестрёнка…»
Люда писала, что помнит её косички и тапочки в клеточку, что очень хочет увидеться, что живёт теперь в Берёзовке. Таня читала и не понимала, почему внутри не радость, а тревога, но всё же согласилась.
На автовокзале она узнала Люду сразу, несмотря на хромоту и взрослые черты лица. Та шла навстречу, махала рукой и плакала.
— Я тебя сразу узнала, — всхлипывала Люда.
— Плакса, — буркнула Таня, чувствуя, как защипало в глазах.
За ужином Люда рассказывала о матери, о дяде Сергее, о детях, о том, как её в седьмом классе поднял на рога бык, и как долго она лечилась, и Таня слушала, замечая потёртую одежду, аккуратные штопки и усталость, которую не скрыть словами.
Ночью Таня долго смотрела на сложенные на стуле вещи Люды и вдруг поняла, что не сможет оставить всё как есть. В три часа ночи она разбудила мужа и попросила ехать в Берёзовку.
Дом матери она нашла сразу. Та открыла дверь и не узнала её.
— Доброе утро, мама, — спокойно сказала Таня.
Мать недовольно поздоровалась и спросила, где Люда, будто речь шла не о дочери, а о работнице по хозяйству. И тогда Таня поняла, что всё, что она чувствовала в детстве, никуда не делось.
— Людочка поживёт у меня, — твёрдо сказала она. — Я её устрою, вылечу, помогу.
Мать захлопнула дверь, но через полчаса вышел Сергей с рюкзаком и тихо сказал, что надеется, что у Люды всё будет хорошо.
Возвращаясь, Таня думала о том, как сложно и просто быть человеком одновременно, и о том, что иногда любовь — это не слово и не обещание на Пасху, а поступок, который совершают даже тогда, когда слишком больно вспоминать.
