Когда Кармен вышла из здания, в котором проработала почти сорок лет, она поймала себя на странном ощущении пустоты, будто вместе с удостоверением и букетом цветов ей вернули не свободу, а тишину, к которой она не была готова. Коллеги обнимали, говорили тёплые слова, благодарили за годы работы, желали здоровья и спокойной жизни, но никто не спросил, хочет ли она остаться ещё хоть ненадолго, и, если быть честной с самой собой, она и не ждала этого вопроса, потому что внутри давно чувствовала усталость, накопленную не столько работой, сколько одиночеством, которое поселилось в доме после смерти мужа.
Два года назад его не стало внезапно, резкий инсульт оборвал привычную жизнь, оставив в квартире пустое кресло, недопитую чашку чая и тишину, которая особенно громко звучала по вечерам. Всё, что у неё осталось, — это сын Хавьер, её единственная радость и смысл, ради которого она вставала по утрам, готовила обеды и продолжала держаться прямо, даже когда сердце сжималось от тоски. Он был хорошим сыном, не пил, много работал водителем в крупной компании, редко жаловался и никогда не просил лишнего, и Кармен старалась не вмешиваться в его личную жизнь, хотя догадывалась, что у него кто-то есть, потому что по вечерам он стал чаще улыбаться, а телефон иногда светился сообщениями, на которые он отвечал, уходя в другую комнату.
Когда работа осталась позади, она решила занять себя тем, на что раньше не хватало времени, и задумала привести квартиру в порядок, перекрасить стены, освежить полы, перемыть стеклянные полки старого серванта, который они с мужем когда-то выбирали вместе, споря о цвете дерева и форме ручек. Она поделилась этой идеей с сыном за ужином, ожидая поддержки, но Хавьер неожиданно замялся, отложил вилку и долго подбирал слова, прежде чем заговорить.
— Мама, я как раз хотел сказать тебе кое-что важное, — начал он, избегая её взгляда.
— Я решил жениться, и мы будем жить здесь, в этой квартире, места ведь хватает, три комнаты, всем будет удобно, свадьбу хотим сделать скромную, в кафе, у меня есть немного сбережений, так что, может быть, с ремонтом пока подождёшь, вдруг Ане захочется всё сделать по-своему.
Кармен почувствовала, как внутри всё сжалось и одновременно расправилось, новость была неожиданной, но в ней было и что-то светлое, ведь её мальчик решил создать семью, и она искренне обрадовалась, хотя и не могла понять, почему он говорит об этом так, будто извиняется.
— А почему ты раньше не познакомил меня с ней, если свадьба уже скоро, сын, — тихо спросила она, стараясь скрыть волнение.
— Ана придёт в субботу, — ответил он, — ты сможешь приготовить ужин.
Она согласилась, потому что считала, что должна поддержать его, помочь, принять выбор, даже если ей самой было немного страшно от мысли, что в её доме появится чужой человек, который будет жить по своим правилам.
В субботу Ана вошла в квартиру уверенно, словно давно знала этот дом, и первым делом окинула Кармен оценивающим взглядом, задержавшись на её платье.
— Вы не такая старая, как я думала, — сказала она с лёгкой усмешкой.
— Платье интересное, прямо из восьмидесятых, говорят, сейчас снова в моде.
Кармен не нашлась, что ответить, потому что платье было почти новым, она купила его не так давно, просто выбрала классический фасон, который всегда ей нравился, а Ана тем временем уже прошла дальше, заглядывая в комнаты, открывая двери и словно мысленно переставляя мебель.
— Сервант надо убрать, и стекло тоже, это выглядит ужасно, — произнесла она, не оборачиваясь.
— Полы придётся менять, ковры убрать, ванную полностью переделать, я не люблю ванны, лучше душ, а вот эта комната, — она указала на спальню Кармен, — просторная и светлая, идеально подойдёт для нас, а вы сможете переехать в маленькую, вам ведь много места ни к чему.
Слова повисли в воздухе, и Кармен почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения, смешанного с болью, потому что она вдруг поняла, что её не воспринимают как хозяйку, как мать, как человека с правом голоса, а видят лишь временное неудобство.
— Ана, — произнесла она, стараясь говорить спокойно, — с каких пор вы здесь распоряжаетесь, вы купили эту квартиру или вложили в неё деньги, вы меня совсем не знаете, но уже решаете за меня, как мне жить.
Ана резко повернулась к Хавьеру.
— Я же говорила, что твоя мама не примет меня, — сказала она раздражённо.
— Как мы будем жить в этом старьё, если ничего не менять.
— Мама, Ана права, — вмешался Хавьер, — мы давно ничего не обновляли, этот сервант пора выбросить, мы хотим современную, красивую квартиру.
Кармен почувствовала, как дрожат руки, но голос её оставался твёрдым.
— Ты не покупал этот сервант, и он не твой, чтобы его выбрасывать, — сказала она, глядя сыну в глаза.
— Если хотите красивую квартиру, идите, работайте, копите и покупайте свою, а здесь мой дом, и я не позволю никому диктовать мне условия.
Хавьер вздохнул, словно устал от этого разговора.
— Мама, твое время прошло, — сказал он ровно, почти без эмоций.
— Дай нам жить, всё равно эта квартира когда-нибудь достанется мне, мы же не выгоняем тебя, тебе будет удобно в маленькой комнате, мы о тебе позаботимся, когда ты станешь совсем старой.
Эти слова ударили сильнее, чем крик, потому что в них не было злобы, а была холодная уверенность в праве решать за другого человека, и Кармен вдруг поняла, что для сына она уже часть прошлого, которое нужно аккуратно отодвинуть.
— Моё время прошло, — повторила она, словно пробуя эти слова на вкус.
— Кто дал вам право решать за меня, я ещё жива, и у меня есть своя жизнь, и я проживу её так, как считаю нужным, разговор окончен.
Она ушла в свою комнату, чувствуя, как поднимается давление, как стучит в висках, приняла лекарство и легла, но даже сквозь закрытую дверь слышала, как в соседней комнате повышаются голоса, и перед тем как хлопнула дверь, до неё донеслось злобное шипение.
— Старая ведьма.
На следующий день Хавьер собирал вещи молча, его лицо было жёстким, обиженным, и он даже не пытался скрыть раздражение.
— Я ухожу, мама, — сказал он, ставя сумку у двери.
— Оставайся со своим любимым домом, делай что хочешь, нам с Аной придётся снимать жильё, тебе должно быть стыдно.
Кармен провожала его до двери, чувствуя, как рушится что-то важное внутри, потому что она никогда не думала, что услышит такие слова от собственного сына, ради которого жила, отказывала себе во многом и всегда ставила его интересы выше своих.
На свадьбу её не пригласили, и она даже не удивилась, потому что уже поняла, что её место в жизни сына стало неопределённым и неудобным. Она сделала ремонт, оставив сервант и стеклянные полки, тщательно вымыла каждую деталь, потому что это было не просто мебелью, а памятью, частью её жизни, которую она не собиралась выбрасывать.
Через полгода Хавьер снова стоял на пороге с одной сумкой и потухшим взглядом.
— Мама, — сказал он тихо, — Ана ушла к другому, у него больше денег, она сказала, что не хочет жить с бедным, я не знаю, что делать.
Кармен посмотрела на него долго и внимательно, словно видела впервые, и ответила без злости, но с твёрдостью, которая удивила даже её саму.
— Живи своей жизнью, Хавьер, а не чужой, — сказала она.
— Работай, копи и покупай свой дом, эта квартира достанется моему племяннику, у него трое детей, ты об этом ещё не знаешь, а я буду жить так, как считаю нужным, и здесь больше никто не будет решать за меня.
Он понял, что причинил ей боль, но так и не попросил прощения, потому что внутри всё ещё считал, что она разрушила его счастье, а Кармен больше не ждала от него понимания, потому что наконец позволила себе жить не для чужих ожиданий, а для себя.
