Дмитрий стоял у двери спальни, уже одетый, собранный, аккуратный, как будто внешняя безупречность могла хоть как-то удержать расползающееся изнутри напряжение. Он несколько раз глубоко вдохнул, прежде чем заговорить, и каждое слово давалось ему с усилием, словно он не просил, а оправдывался.
— Света, я очень прошу тебя, давай сегодня обойдёмся без резких движений, без разговоров, которые могут всё испортить, ведь это всё-таки мамин юбилей, и я правда хочу, чтобы вечер прошёл спокойно, без скандалов и лишних взглядов.
Светлана продолжала смотреть в зеркало, не торопясь, не реагируя сразу, словно давая этим паузам сказать за неё больше, чем могли бы любые слова. Она аккуратно доводила линию губ, следя за каждым движением руки, будто от точности этого жеста зависело нечто гораздо более важное, чем макияж.
— Дима, — наконец произнесла она медленно и отчётливо, — скажи мне честно, что именно ты называешь «резкими движениями», если я просто выгляжу так, как считаю нужным, и молчу так, как меня научили молчать годами.
Он отвёл взгляд, провёл ладонью по галстуку, словно пытаясь выиграть время.
— Ты же знаешь мою маму, ты прекрасно понимаешь, как она воспринимает подобные вещи, как она может всё перекрутить, неправильно понять, начать додумывать то, чего нет, а потом это разойдётся по всей родне, и снова будет неприятно всем.
Светлана усмехнулась едва заметно, но в этой усмешке не было ни иронии, ни лёгкости, только усталость человека, который слышит одни и те же оправдания слишком долго.
— Твоя мама, Дима, неправильно понимает меня даже тогда, когда я молчу и сижу в углу, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Она неправильно поняла меня, когда рассказывала тёте Люде, будто я кокетничаю с соседом, который старше её самой, и ты это слышал, но предпочёл сделать вид, что ничего не происходит.
Он вздрогнул, словно она вслух произнесла то, что он старательно загонял внутрь.
— Я просто не хотел раздувать конфликт, — быстро ответил он. — Я думал, что если не обращать внимания, если переждать, то всё само уляжется, что со временем она привыкнет и перестанет…
— Не обращать внимания, — медленно повторила Светлана, словно пробуя эти слова на вкус. — Не обращать внимания, когда меня унижают. Не обращать внимания, когда меня выставляют посмешищем. Не обращать внимания, когда меня называют тем, кем я не являюсь. Ты правда считаешь, что это решение, а не бегство?
Он замолчал, потому что ответа у него не было.
Через несколько секунд она вдруг смягчилась, её голос стал ровнее, тише.
— Хорошо, Дима, — сказала она неожиданно мягко. — Я не буду устраивать сцен, не буду повышать голос, не буду портить вечер. Я буду вежливой, улыбчивой и удобной. Я сделаю всё так, как ты хочешь.
Он с облегчением выдохнул и шагнул к ней.
— Спасибо тебе, правда, — сказал он почти шёпотом. — Я знал, что ты поймёшь, что ты сможешь ради меня просто потерпеть ещё один вечер.
Она подняла на него глаза, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни просьбы.
— Я не терплю, Дима, — тихо сказала она. — Я просто больше не боюсь.
В ресторане было шумно, светло и душно, как бывает на праздниках, где за улыбками прячется слишком много невысказанного. Галина Степановна принимала поздравления, сияя уверенностью человека, который привык быть правым всегда и во всём. Светлана сидела рядом, слушала, кивала, улыбалась, и со стороны казалось, что просьба Дмитрия была услышана.
Когда пришло время тостов, Светлана поднялась медленно, без суеты, и в зале постепенно стало тише.
— Я хочу сказать тост за семью, — начала она ровным, уверенным голосом. — За ту самую семью, где принято говорить о честности, о приличиях и о том, кто достоин уважения, а кто — нет.
Галина Степановна напряглась, но всё ещё улыбалась.
— Мне много лет объясняли, какой я должна быть, как мне себя вести и что обо мне думают, — продолжила Светлана, не отводя взгляда. — И раз уж вы так уверены в моих грехах и моей «непорядочности», то, наверное, честно будет рассказать всем и другую правду, о которой вы сами когда-то забыли промолчать.
— Светлана, немедленно прекрати, — резко сказала свекровь, но голос её уже дрожал.
— Я как раз начинаю говорить правду, — спокойно ответила Светлана. — Ту самую, о которой вы сами проговорились, когда были уверены, что я не слышу. Так скажите же всем присутствующим, от кого на самом деле ваш сын, если уж мы сегодня говорим о морали и чистоте.
Тишина в зале стала оглушающей. Дмитрий сидел, не в силах подняться, не в силах сказать ни слова, понимая, что именно сейчас заканчивается то, что он так долго пытался сохранить молчанием.
Светлана поставила бокал на стол и вышла, не оглядываясь, потому что всё самое важное она уже сказала.
