Фраза упала между нами тяжело и вязко, словно металлическая задвижка, захлопнувшаяся где-то глубоко внутри, там, где раньше жила привычка верить, ждать и надеяться.
— Всё уже оформлено, — сказал Игорь спокойным, почти равнодушным голосом, не поднимая на меня глаз и продолжая поправлять манжеты рубашки. — Нам с тобой больше ничего не принадлежит, можешь считать эту главу закрытой.
Он говорил это так, словно зачитывал сухую строчку из отчёта, словно речь шла не о пятнадцати годах жизни, а о списании старого оборудования. Галстук, который я подарила ему на годовщину, скользил между его пальцами уверенно и привычно, и от этого жеста внутри у меня поднималось не возмущение, а холодное, давно знакомое напряжение.
Я стояла с тарелкой в руках и не чувствовала ни дрожи, ни паники, ни желания закричать. Только ровную пустоту, похожую на паузу перед неизбежным.
— Ты сейчас говоришь «всё», Игорь, — произнесла я медленно, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — но мне хотелось бы понять, что именно ты вкладываешь в это слово и что ты считаешь уже не нашим.
Фарфор тихо коснулся стола, и этот звук показался громче любых криков.
Он обернулся не сразу, словно наслаждаясь моментом, и когда наши взгляды встретились, я увидела в его глазах то самое выражение — смесь раздражения и плохо скрытого удовольствия, которое появляется у людей, уверенных, что они держат ситуацию под контролем.
— Дом, компания, счета, доли, — перечислил он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Всё, что мы нажили, теперь оформлено иначе. Я начинаю новую жизнь и не собираюсь тащить за собой прошлое.
— Ты говоришь «новую жизнь» так уверенно, — ответила я, — что невольно возникает вопрос, с кем именно ты собираешься её начинать и давно ли эта жизнь перестала включать меня.
На мгновение его лицо застыло, словно он не ожидал, что я скажу это вслух, но затем он усмехнулся, возвращая себе привычную маску превосходства.
— Это не имеет к тебе никакого отношения, — произнёс он раздражённо, делая шаг вперёд. — Я всё продумал. Ты не останешься на улице, я оставлю тебе машину, помогу с квартирой на первое время, я поступаю достаточно гуманно.
Эта улыбка была почти ласковой, улыбка человека, который искренне считает себя великодушным.
Я села за стол и медленно переплела пальцы.
— Ты сейчас серьёзно хочешь, чтобы я поверила, будто пятнадцать лет совместной жизни, работы и общего дела можно просто вычеркнуть и назвать это «гуманным решением»?
Он резко выдохнул, и в его голосе появилась злость.
— Это бизнес, Наташа, — сказал он, повышая тон. — Ты всегда всё сводила к эмоциям, а я думаю о будущем, о спокойствии, о том, как мне будет лучше. Ты просто не понимаешь масштабов решений.
— Понимаю гораздо больше, чем ты думаешь, — ответила я спокойно. — Особенно когда речь идёт о вложениях, рисках и последствиях, которые почему-то всегда кажутся неважными тем, кто уверен в своей безнаказанности.
Он смотрел на меня с недоумением, не улавливая смысла, и это было ожидаемо. Игорь никогда не вчитывался в документы, которые подписывал, никогда не задавал лишних вопросов и всегда считал мою молчаливую точность доказательством слепой преданности.
Он не знал, что преданность может быть очень разной.
— Ты подписал дарственную на свою долю в компании? — спросила я тем же деловым тоном, которым когда-то уточняла у него цифры для налоговой отчётности.
— Какая теперь разница, что я подписывал, — вспылил он, — всё уже решено, документы поданы, а ты можешь собирать вещи и начинать привыкать к новой реальности.
— Мне важны детали, — ответила я. — Особенно такие, которые касаются устава и тех пунктов, о которых ты предпочитал никогда не вспоминать.
Он нахмурился, явно раздражённый тем, что разговор не идёт по привычному сценарию.
— О каких пунктах ты вообще говоришь, — сказал он резко, — мы ничего сверхъестественного туда не вносили, ты сейчас просто тянешь время.
— Я говорю о том самом пункте, — произнесла я медленно, — который защищает компанию от передачи долей третьим лицам без нотариально заверенного согласия всех учредителей, и который ты подписал, даже не читая.
Он нервно усмехнулся, но в этом смехе уже не было уверенности.
— Ты выдумываешь, — сказал он, — такого пункта не существует, и я сейчас же это проверю.
Он схватил телефон и отошёл к окну, набирая номер юриста, и по его напряжённой спине я поняла, что впервые за много лет он почувствовал не контроль, а страх. Разговор был коротким, обрывистым, и когда он повернулся ко мне, от самодовольства не осталось и следа.
— Это какая-то ошибка, — произнёс он хрипло. — Так не может быть, я подам в суд, я добьюсь своего.
— Ты, конечно, можешь попробовать, — сказала я тихо, — но учти, что с юридической точки зрения твои действия выглядят не как ошибка, а как попытка незаконного вывода активов.
Он опустился на стул так, словно внезапно потерял опору.
— Чего ты хочешь от меня, — спросил он глухо. — Сколько тебе нужно, чтобы ты просто ушла и оставила всё как есть.
— Мне не нужны твои деньги и подачки, — ответила я. — Мне нужно то, что принадлежит мне по праву, и больше ничего.
Он вскочил, голос сорвался на крик.
— Я создал эту компанию, я вкладывал в неё силы, связи, имя, и ты не имеешь права отнимать её у меня.
— Ты был её витриной, — сказала я спокойно. — А всё, что делало её устойчивой, надёжной и законной, годами создавалось мной, пока ты жил своей «новой жизнью».
Он метался по кухне, не находя слов, и наконец выпалил угрозу, в которую уже сам не верил.
— Ты ещё пожалеешь об этом, — сказал он, — я не оставлю это так.
Я поднялась медленно, чувствуя странное спокойствие.
— Прежде чем строить планы мести, — произнесла я, — позвони Марине и уточни, получила ли она уведомление о досрочном погашении кредита, о котором ты почему-то забыл мне рассказать.
Он застыл, и в этой тишине я впервые за много лет поняла, что конец — это не всегда разрушение. Иногда это просто точка, поставленная там, где её давно пора было поставить.
