Аня проснулась затемно, ещё до того, как за окном посерело небо, и долго лежала, прислушиваясь к дыханию дома, к редким звукам улицы, к собственным мыслям, которые не давали уснуть, потому что в последние недели в их жизни появилось что-то тревожное, липкое, словно тень, которая не имела формы, но постоянно находилась рядом. Она встала тихо, чтобы не разбудить Виктора, накинула халат и пошла на кухню, решив сделать то, что всегда помогало ей чувствовать себя нужной и живой — приготовить его любимые блины, те самые, с которыми когда-то начиналась их семейная жизнь.
Она мешала тесто, грела сковороду и вспоминала, как они познакомились совсем юными, как он смеялся, как держал её руку, как говорил, что она — его судьба, и как она без колебаний поверила, потому что рядом с ним всё казалось простым и правильным. Когда родилась Селина, он плакал, не скрывая слёз, повторял, что счастлив, что у него есть семья, и тогда Ане казалось, что ничего в мире не сможет это разрушить.
Дверь хлопнула неожиданно резко, будто кто-то нарочно вложил в этот звук злость и раздражение. Виктор вошёл на кухню, не поздоровался, сел за стол и уставился в одну точку, словно Ани рядом вовсе не существовало. Она сразу почувствовала, что что-то не так, потому что его молчание было тяжёлым, давящим, чужим.
— Я испекла блины, ты же говорил, что сегодня будешь поздно и голодный, может, поешь немного, а потом мы спокойно поговорим, потому что ты выглядишь так, словно несёшь в себе что-то тяжёлое, — сказала она, стараясь говорить мягко и не показывать тревогу.
Он долго молчал, затем поднял голову и произнёс слова, которые разорвали привычную реальность на части.
— Я всё обдумал, я больше не могу так жить, мне нужен тест на отцовство, потому что сомнения не дают мне покоя, и я хочу знать правду, какой бы она ни была.
Аня почувствовала, как у неё подкашиваются ноги, и ей пришлось опереться на край стола, чтобы не упасть, потому что эти слова не укладывались в голове и звучали как обвинение, брошенное без доказательств.
— Ты сейчас серьёзно говоришь мне это, после всех лет, которые мы прожили вместе, после нашей дочери, после всего, что между нами было, ты смотришь мне в глаза и требуешь доказательств моей верности, словно я для тебя посторонний человек? — произнесла она, и голос её дрожал.
— Если бы ты была уверена в себе и в своей честности, ты бы не реагировала так остро и не делала из этого трагедию, нормальные люди проходят такие проверки и живут дальше, — ответил он, отводя взгляд.
— Ты даже не представляешь, насколько ты меня сейчас унижаешь, потому что требовать такого теста — значит прямо обвинять меня во лжи и предательстве, а я никогда не давала тебе ни малейшего повода сомневаться во мне, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается волна боли.
— Именно так говорила бы женщина, которой есть что скрывать, и я давно чувствую, что между нами что-то не так, особенно после слов моей матери, — резко сказал Виктор.
Имя его матери прозвучало как приговор. Аня вспомнила роддом, холодный взгляд свекрови и её короткую фразу, брошенную как нож: «Не наша». Тогда она проглотила обиду, решила, что это просто жестокость характера, но теперь понимала, что эти слова пустили корни в душе её мужа.
С этого дня Виктор стал отдаляться окончательно. Он избегал дочери, раздражался по пустякам, мог неделями молчать, а когда Аня пыталась поговорить, снова и снова возвращался к одному и тому же.
— Я смотрю на Селину и не вижу в ней ни себя, ни тебя, и мне нужно понять, от кого этот ребёнок, потому что жить в неведении я больше не могу, — говорил он с холодной настойчивостью.
— Ты повторяешь это так, будто обвинение уже доказано, хотя на самом деле у тебя нет ничего, кроме слов твоей матери и собственных фантазий, — отвечала Аня, чувствуя, как рушится её мир.
— Если ты отказываешься от теста, значит, ты действительно боишься, что правда выйдет наружу, и тогда мне станет ясно, что я всё это время жил во лжи, — сказал он, повышая голос.
После очередного скандала Аня позвонила родителям, не в силах больше находиться в этом доме, где каждое слово ранило.
— Заберите нас, пожалуйста, я больше не могу здесь оставаться, потому что меня обвиняют в том, чего я никогда не делала, и я боюсь, что просто сломаюсь, — сказала она матери, сдерживая слёзы.
Родители приехали быстро. Отец молча помог собрать вещи, а дома сказал твёрдо и без сомнений:
— Я сразу чувствовал, что эта семья принесёт тебе боль, потому что обвинять жену без доказательств — значит не уважать её и не любить, и за такие слова нет оправданий.
— Если мужчина требует доказательств верности, значит, он уже предал внутри себя, и ты не обязана терпеть это унижение, мы с тобой, — добавила мать.
Виктор сначала просил вернуться, затем снова обвинял, утверждая, что её уход лишь подтверждает его подозрения, и говорил всем знакомым, что тест — это нормально, а отказ от него — признание вины.
Аня долго колебалась, но потом решила, что не будет молчать. Она подала в суд, согласившись на тест, но одновременно потребовала лишения его родительских прав, потому что унижения и психологическое давление не могут быть частью семьи.
Когда результаты подтвердили, что Селина — его дочь, Виктор побледнел, но это было лишь началом.
Суд принял решение в пользу Ани. Он потерял и жену, и право называться отцом.
— Ты сам выбрал этот путь, поверив чужим словам и растоптав доверие, и теперь тебе придётся жить с этим выбором, потому что назад дороги больше нет, — сказала она, выходя из зала суда.
Он остался сидеть на скамье, впервые осознав, что разрушил всё собственными руками, и понял это слишком поздно, когда уже невозможно было ничего вернуть.
