— Тётя Оля, тебе нужно уйти из нашего дома. Мама возвращается и будет жить здесь. Я так решила. Она наша мать. А ты… ты нам никто. Собирайся, пожалуйста, побыстрее.
Эти слова прозвучали спокойно, почти вежливо, без крика, без злости, именно так, как говорят о вещах, которые уже давно решили и не собираются обсуждать, и именно поэтому они резали сильнее ножа, потому что в них не было сомнений, не было сожаления, не было даже тени благодарности.
Ольга смотрела на Анну и не сразу понимала, как так вышло, что перед ней стоит не та девочка, которую она водила за руку в школу, не та подросток, которую она обнимала ночами, когда та рыдала в подушку из-за первой несчастной любви, а взрослая женщина с холодным взглядом, в котором больше не осталось места для неё самой.
Десять лет жизни словно свернулись в тугой узел и застряли где-то в горле, не давая вдохнуть, потому что выгнать может кто угодно, но когда тебя выставляет за дверь человек, ради которого ты отказалась от всего, это ломает внутри что-то необратимо.
Чемоданы стояли у стены уже собранные, потому что Ольга не умела устраивать сцен и не умела просить остаться, ей хватало достоинства, чтобы уйти молча, даже когда внутри всё кричало от боли, а руки дрожали так, что она с трудом застёгивала молнию.
Оставалось только вызвать такси, и это было единственное утешение — ей было куда ехать, покойный муж позаботился об этом заранее, словно чувствовал, что однажды этот дом перестанет быть для неё домом.
Десять лет назад всё начиналось совсем иначе.
— Оля, давай жить вместе. Хватит прятаться, хватит разъезжаться по углам, мы ведь не подростки, — говорил Валерий, глядя на неё так, как давно никто не смотрел, с теплом и уверенностью.
— А дети, Валера? Ты с ними говорил? А если они не примут меня, если им будет тяжело, — она действительно переживала, потому что чужие дети всегда пугают сильнее, чем одиночество.
— Я говорил, им нужна женщина в доме, им не хватает материнского тепла, ты справишься, я знаю, ты умеешь любить.
Ольга сомневалась долго, её маленькая квартира была единственным, что у неё оставалось в жизни, сын давно ушёл в монастырь, выбрав путь, который она приняла, но который лишил её простых радостей, таких как шумные семейные праздники и внуки, а сдавать жильё она не хотела, слишком много слышала историй о том, как чужие люди разрушают то, что строилось годами.
— Продай её, — предложил Валерий, — положи деньги в банк, проценты хорошие, а жить будем у меня, места хватит всем.
Она согласилась, потому что тогда верила ему полностью и потому что снова чувствовала себя нужной, любимой, живой, а это ощущение опьяняет сильнее любых гарантий.
Дом Валерия был большим, ухоженным, с садом, где по утрам пахло яблоками и влажной землёй, а его дети, Анна и Паша, сначала смотрели на неё настороженно, но без враждебности, словно присматривались, можно ли ей доверять.
— А как нам тебя называть, — спросил однажды Паша, ковыряя вилкой пирог.
— Можете звать меня тётей Олей, — улыбнулась она, — так будет проще.
И стало проще, потому что очень быстро они привыкли к запаху её еды, к тёплым пледам, которые она накидывала на них вечерами, к тому, что в доме всегда кто-то ждёт, всегда есть с кем поговорить и кому пожаловаться.
Она ушла с работы, потому что деньги были, а времени на дом и детей требовалось всё больше, и она ни разу об этом не пожалела, потому что видела, как Анна перестаёт быть колючей и замкнутой, как Паша тянется к ней за советом, как Валерий, возвращаясь с работы, улыбается, видя их всех за одним столом.
Когда Анне исполнилось шестнадцать, начались первые серьёзные споры.
— Пап, я не маленькая, все идут на дискотеку, — возмущалась Анна, — почему мне нельзя.
— Потому что там ничего хорошего, — отвечал Валерий жёстко, — учёба важнее.
— Валера, — вмешивалась Ольга, — она хорошо учится, пусть погуляет, ты же не хочешь, чтобы она жила под вечным запретом.
Он ворчал, но уступал, а Анна благодарно подмигивала Ольге, и в такие моменты ей казалось, что она действительно стала для неё матерью.
Когда Паша подрался в школе, Валерий сорвался, схватил ремень, и Ольга встала между ними, даже не думая о последствиях.
— Хватит, ты его унижаешь, а не воспитываешь, — сказала она тихо, но так, что Валерий остановился и опустил руку.
Она была рядом, когда Анна рыдала из-за мальчика, который не ответил ей взаимностью, была рядом, когда она выходила замуж, была рядом, когда родился внук, которого Ольга качала на руках, не чувствуя усталости, потому что в этом было столько смысла, сколько она не чувствовала никогда раньше.
Паша ушёл служить, писал редкие, но тёплые письма, дом жил, дышал, пока однажды всё не оборвалось в один момент.
Инфаркт.
Скорая не успела.
На похоронах было много людей, Валерия уважали, а Ольга держалась, потому что кто-то должен был быть сильным, кто-то должен был всё организовать, пока внутри рушился мир.
Именно тогда она впервые увидела её.
— Это его бывшая, — шепнули ей, — мать детей, столько лет пропадала, а теперь вот явилась.
Женщина стояла в стороне, постаревшая, с отёкшим лицом и пустым взглядом, и Анна стояла рядом с ней, неловко, словно между двумя мирами.
Незадолго до смерти Валерий сказал:
— Оля, давай вернём твою квартиру, мало ли что, жизнь непредсказуема.
Они успели, и это оказалось её спасением.
Теперь же она стояла в прихожей с чемоданами, слушая, как Анна говорит о том, что родная мать должна получить шанс, что так будет правильно, что всё решено, и в этих словах не было злобы, только холодная логика, от которой становилось ещё больнее.
— Я всё понимаю, — сказала Ольга, хотя на самом деле не понимала ничего, — я уйду.
Она закрыла за собой дверь тихо, не хлопнув, не обернувшись, потому что если бы обернулась, то не смогла бы уйти, а плакать перед ними она себе не позволяла.
Дом, в котором она прожила десять лет, остался позади, вместе с фотографиями, воспоминаниями и ощущением семьи, которой, как оказалось, у неё никогда не было.
Она шла к новой жизни, не зная, что ждёт впереди, но зная одно — иногда можно отдать всё, быть рядом в самые трудные моменты, любить искренне и без условий, и всё равно однажды услышать, что ты никто, и с этим осознанием приходится жить дальше, собирая себя заново, по кусочкам, в тишине, без свидетелей и без права на слабость.
