Иногда разрушение начинается не с крика, не с измены, пойманной за руку, и даже не с признания, а с тихого звука, который не должен был существовать, с мелодии, пробивающейся сквозь холод экрана, когда человек просто хотел на секунду почувствовать, что у него всё ещё есть дом.
Хавьер находился в маленьком северном городке, зажатом между горами, где Пиренеи поднимались к небу тяжёлой зелёной стеной, а осень уже вовсю вела свои суровые разговоры с ветром и камнем. Командировка затянулась, переговоры шли тяжело, заказчик менял требования с такой лёгкостью, словно речь шла не о месяце работы и репутации, а о выборе салфеток к ужину. Хавьер держался, потому что этот контракт был важен, потому что от него зависело слишком многое, и потому что он привык не отступать.
Лусия уехала несколько дней назад. Сказала, что ей нужно навестить тётю, что та плохо себя чувствует, что она не может оставить её одну. Говорила спокойно, даже заботливо, и Хавьер не нашёл в себе сил возражать, хотя внутри всё неприятно сжалось, словно что-то не совпадало, но ещё не имело формы.
Вечером, когда за окном гостиницы ветер бился о стёкла, а горы казались особенно далёкими и равнодушными, он открыл ноутбук, потом закрыл его, потом снова открыл, но цифры и письма не складывались в смысл. Тогда он машинально потянулся к телефону и открыл приложение с камерами видеонаблюдения, которое они установили почти случайно, больше из прагматизма, чем из подозрительности.
Он хотел увидеть пустую гостиную, тени от мебели, выключенный свет, тишину, которая бы напомнила, что у него есть место, куда он вернётся, и женщина, которая его там ждёт.
Приложение загружалось медленно.
Сначала он услышал звук.
Музыку.
Не фон, не отголосок соседей, а настоящую, громкую, живую музыку, которая никак не могла звучать в доме, где перед отъездом он сам проверял каждую розетку и выключал электричество.
У него похолодели ладони.
Он переключил камеру.
Гостиная была заполнена людьми.
Чужими.
Они смеялись, танцевали, держали бокалы, чувствовали себя так, словно этот дом принадлежал им, словно в этих стенах никогда не существовало ни его усталости, ни их разговоров по ночам, ни обещаний, сказанных шёпотом.
И на диване, среди этого хаоса, сидела Лусия.
Она была расслабленной, красивой, живой, такой, какой он давно её не видел, и рядом с ней находился мужчина, которого Хавьер никогда прежде не встречал, но который смотрел на неё так, как когда-то смотрел он сам.
В этот момент мир перестал быть устойчивым.
Хавьер почувствовал, как внутри что-то обрывается, словно трос, на котором держалась его уверенность в реальности происходящего. Он не закричал, не ударил по столу, не выронил телефон, он просто замер, надеясь, что это ошибка, сбой, неправильный угол обзора, любая нелепость, способная отменить увиденное.
Он набрал номер Лусии.
Гудки шли долго, потом вызов оборвался.
Он позвонил снова.
На экране камеры он увидел, как она раздражённо морщится, поднимается с дивана и уходит в сторону лестницы.
— Да, — сказала она, и голос её был слишком быстрым, слишком напряжённым. — Хавьер, ну зачем ты звонишь, я же сказала, что занята.
— Занята чем, Лусия, — произнёс он тихо, удивляясь собственному спокойствию.
— Я у тёти, — ответила она почти сразу. — Ты же знаешь, ей плохо, я же тебе говорила.
Он смотрел на экран, где за её спиной продолжалась вечеринка, где чужие люди смеялись в его доме, где мужчина, ещё минуту назад сидевший рядом с ней, наливал себе вино.
— Конечно, — сказал Хавьер. — У тёти.
— Ты какой-то странный, — в её голосе появилась раздражённая нотка. — Я потом перезвоню, хорошо?
Она отключилась.
Он не чувствовал злости в привычном понимании, не было вспышки, не было желания немедленно что-то разрушить, была только тяжёлая, вязкая боль, которая медленно растекалась внутри, отравляя каждую мысль. Он продолжал смотреть камеры, словно надеялся увидеть там что-то, что опровергнет случившееся, но вместо этого видел, как Лусия снова возвращается к компании, как мужчина обнимает её за плечи, как она не отстраняется.
В какой-то момент она села к нему на колени.
Это было не демонстративно, не вызывающе, а естественно, будто так и должно было быть, будто это было их нормой, их привычкой, их реальностью, в которой для Хавьера больше не оставалось места.
— Значит, вот так, — произнёс он вслух в пустом гостиничном номере. — Вот так ты решила всё закончить.
Он не плакал, хотя глаза жгло, и зрение мутнело, и дыхание становилось всё тяжелее, потому что вместе с этим зрелищем рушилось не только доверие, но и прошлое, которое теперь выглядело фальшивым, словно декорация.
Он купил билет на первый же утренний поезд.
Позвонил заказчику и сказал, что вынужден приостановить работу.
— Вы понимаете, что это непрофессионально? — холодно ответили ему.
— Понимаю, — сказал он. — Но сейчас это не самое важное.
Дорога домой тянулась бесконечно.
Он смотрел камеры всю ночь, видел, как гости расходятся, как дом постепенно погружается в тишину, как Лусия поднимается наверх не одна, как свет в спальне гаснет.
Когда он вошёл в дом под утро, воздух был тяжёлым от чужих запахов, на полу валялись пустые бокалы, кто-то спал прямо на диване, и один из гостей, увидев Хавьера, вскочил, не понимая, что происходит.
— Ты кто вообще такой? — пробормотал он.
— Хозяин, — ответил Хавьер.
Этого оказалось достаточно.
Он поднялся наверх, открыл дверь спальни и увидел то, что окончательно лишило его последних иллюзий.
Лусия спала в объятиях того самого мужчины, спокойно, безмятежно, словно не разрушила только что целую жизнь.
Хавьер стоял долго.
Потом сказал ровным, почти чужим голосом:
— Просыпайся. Собирай вещи. И больше сюда не возвращайся.
В этот момент он понял, что боль не исчезнет сразу, но с этого мгновения ложь закончилась, а вместе с ней закончился и их брак, оставив после себя пустой дом, тишину и музыку, которую он больше никогда не хотел услышать.
